Читать онлайн Клюев Сергей - Под Тифенбрунном

Сентябрь в Тифенбрунне пах мокрым камнем и углём. Дождь шёл третий день подряд, и городок казался выцветшим, будто кто-то забыл его на подоконнике между войной и новой жизнью.

Курт Хофман стоял на Кирхгассе, засунув руки в карманы отцовской куртки. Куртка была велика на два размера, рукава пришлось подвёртывать, но мать говорила, что другого пальто до зимы не будет. Курт не спорил. В их доме вообще давно никто не спорил. Мать говорила тихо, соседи кивали, а по вечерам радио в гостиной шипело так, словно тоже боялось сказать лишнее.

— Курт! — Фриц Штайн махал ему из-за угла. — Иди сюда. Ханна нашла кое-что.

Фриц был на год младше, но выше на полголовы и всегда лез первым. Ханна Брандт, наоборот, была осторожной. Она стояла у осыпавшейся стены бывшей пекарни и смотрела вниз, на тёмный провал между кирпичами.

— Я не полезу, — сказала она, когда мальчики подошли. — Там пахнет плохо.

Курт принюхался. От провала тянуло сыростью, старым деревом и чем-то ещё. Сладковатым. Как будто в подвале долго лежали мокрые яблоки.

— Это просто погреб, — сказал Фриц. — Тут у всех погреба.

— У всех, — согласилась Ханна. — Но не у всех в стене дверь.

Курт присел на корточки. Под обрушенным кирпичом действительно виднелась железная полоса. Ржавая, с облупившейся краской. Он взялся за край и потянул. Кирпичи посыпались, подняв серую пыль. За ними оказалась дверь. Низкая, железная, с тяжёлой ручкой в виде кольца. В центре двери кто-то когда-то выбил цифру.

Семь.

— Вот чёрт, — тихо сказал Фриц.

Курт не ответил. Он смотрел на цифру и чувствовал, как у него немеют пальцы. Не от холода. Просто пальцы вдруг перестали слушаться. Во рту стало сухо, как будто он наелся мела.

— Надо сказать взрослым, — сказала Ханна.

— Кому? — Курт обернулся. — Твоему отцу? Он опять пьяный с обеда. Или моей матери? Она мне запретит выходить до Рождества.

— А если там что-то есть?

— Что там может быть? — Курт пожал плечами, хотя плечи не хотели пожиматься. — Старые банки. Уголь. Может, велосипед.

Он сказал это и сам не поверил. Дверь была слишком тяжёлой для погреба с банками. Слишком старой. И слишком тихой. Такие двери не ставят там, где хранят картошку.

Фриц уже достал из кармана спички. Он всегда носил их, хотя мать запрещала.

— Давай посмотрим, — сказал он.

— Нет, — сказала Ханна.

Курт посмотрел на неё. Ханна была в сером пальто с чужого плеча и в ботинках, которые ей были велики. Она единственная из них ещё помнила отца, который вернулся с фронта без руки и через год умер во сне. Она знала, как выглядят вещи, которые лучше не трогать.

— Мы только одним глазом, — сказал Курт.

Он сам не понял, зачем это сказал. Может, потому что Фриц уже смотрел на него с вызовом. Может, потому что дома было тихо, а здесь, у двери, тишина была другой. Она была густой, как вода в колодце.

Курт наклонился и прижался глазом к щели между дверью и косяком. Внутри было темно. Но не так, как в подвале у бабушки. Та темнота стояла на месте. Эта двигалась. Медленно, как будто кто-то ходил в глубине и задевал плечом стены.

Курт хотел отойти. Ноги не слушались. Он слышал, как за спиной Фриц чиркнул спичкой, как Ханна сказала «перестань», как где-то на площади загудел грузовик американцев. Все эти звуки были нормальными. А потом из-за двери донёсся другой.

Тихий. Ритмичный.

Будто кто-то водил ногтем по стеклу и считал.

Один. Два. Три.

Курт отшатнулся так резко, что упал на кирпичи. Ладонь ободралась, но он этого почти не заметил.

— Ты чего? — Фриц уставился на него.

— Там кто-то есть, — сказал Курт. Голос у него был чужой, тонкий. — Он считает.

Ханна побледнела. Фриц открыл рот, чтобы засмеяться, но не засмеялся. Он тоже услышал. Сначала далеко, потом ближе. Счёт не прекращался. Он шёл из-за двери, ровный, спокойный, как будто тот, кто считал, никуда не спешил.

Четыре. Пять. Шесть.

Курт поднялся. Колени дрожали. Он посмотрел на дверь, на цифру «семь», на ржавое кольцо ручки. И вдруг понял, что счёт остановился.

Наступила тишина.

А потом из-под двери потянуло холодом. Не сквозняком. Холодом изнутри, как из открытого рта.

— Уходим, — сказала Ханна.

На этот раз никто не спорил.

Они выбрались из провала, перепачкались в саже и пыли, и пошли к площади, не оглядываясь. Курт шёл первым. Он говорил себе, что завтра они сюда не вернутся. Что это просто старый подвал. Что в городе полно старых подвалов.

Но когда они уже подходили к церкви, он всё-таки обернулся.

Дверь в развалинах пекарни была далеко. Её почти не было видно за кирпичами. И всё же Курту показалось, что кто-то стоит в проёме и смотрит ему вслед.

Он моргнул.

Никого не было.

Вернер Лоренц проснулся в половине шестого, как всегда, от того, что кто-то ходил по крыше.

Он лежал в постели, не открывая глаз, и слушал. Шаги были медленные, тяжёлые, будто по черепице тащили мешок с углём. Дом Лоренца стоял на Людвигштрассе, в двух кварталах от церкви, и крыша у него протекала с сорок пятого года. Мастер приходил только в июле, постучал по стропилам, сказал «гниль» и ушёл, не назвав цену. Вернер так и не понял, ждать его снова или нет.

Шаги стихли.

Он открыл глаза. Потолок был серый, с бурым пятном в углу. За окном моросил дождь, и водосточная труба на соседнем доме играла одну и ту же ноту — низкую, дребезжащую, как будто кто-то держал палец на струне.

Вернер сел на кровати. Ему было пятьдесят четыре года, и каждое утро тело напоминало об этом по-своему: колено щёлкало, поясница ныла, а левая рука, та, которой он в сорок четвёртом подписывал бумаги, иногда начинала дрожать без причины. Он сжал её в кулак, подержал, пока дрожь не утихла.

В доме было тихо. Слишком тихо, если учесть, что на крыше только что кто-то ходил. Вернер подошёл к окну, выглянул. Улица была пуста. Мокрая брусчатка блестела, как чешуя. У соседки фрау Хольц на подоконнике стояла банка с георгинами, и один цветок уже завял, почернел по краю.

Он оделся, вскипятил воду в жестяном чайнике, заварил цикорий. Настоящий кофе в Тифенбрунне пили только американцы и бургомистр. Вернер насыпал в чашку две ложки сахара, потом подумал и добавил третью. Сахар был из пайка, выдавали по карточкам, но он всё равно не мог себя заставить экономить. В сорок пятом он весил на двадцать килограммов меньше.

Школа находилась в старом здании на Кирхгассе, в десяти минутах ходьбы. По дороге Вернер всегда проходил мимо развалин пекарни. Раньше он не смотрел в ту сторону. В последние дни — смотрел. Ему казалось, что среди обрушенных кирпичей что-то изменилось. Не явно. Так, как меняется лицо человека, когда он перестаёт притворяться.

Сегодня у входа в развалины стояла детская шапка. Коричневая, вязаная, с помпоном. Вернер остановился. Он знал эту шапку. Она была на мальчике из его класса — Фрице Штайне. Мальчик был из тех, кто не сидит на месте, но шапку он не оставил бы просто так. Фриц носил её даже в сентябре, потому что она была отцовская, перешитая, и он ею гордился.

Вернер подошёл ближе. Шапка лежала на кирпиче, аккуратно, как будто её положили, а не потеряли. Ветер не мог её так положить. Ветер вообще не любит аккуратность.

Он наклонился, взял шапку. Изнутри она была влажной. Пахла мокрой шерстью и чем-то ещё — сладковатым, как подгнившее яблоко. Вернер выпрямился, сунул шапку в карман пальто и пошёл дальше, стараясь не оглядываться.

В классе пахло мелом и мокрыми куртками. Двадцать три ученика — в Тифенбрунне после войны детей стало меньше, но школа всё равно была переполнена, потому что здание на Фридрихштрассе разбомбили. Вернер вошёл, повесил пальто на гвоздь, положил на стол журнал. Дети встали. Он кивнул, они сели.

Курт Хофман сидел на третьей парте у окна. Худой, бледный, с отцовской курткой на плечах, которая была ему велика. Он рисовал. Вернер видел это краем глаза, пока писал на доске дату: «16 сентября 1949 г.». Мелом, крупно. Потом обернулся и посмотрел на Курта.

— Хофман. Что у тебя там?

Курт вздрогнул, накрыл лист рукой. Но Вернер уже увидел. Дверь. Железная, низкая, с кольцом вместо ручки. И цифра в центре. Семь.

Вернер почувствовал, как у него холодеет затылок. Не резко, а медленно, будто кто-то приложил к шее мокрую тряпку. Он знал эту дверь. Он видел её один раз, в апреле сорок пятого, когда его вызвали в комендатуру для опознания документов. Тогда дверь была завалена кирпичом, и офицер американской армии, молодой парень с веснушками, сказал: «Не трогайте. Пусть остаётся как есть».

— Это что? — спросил Вернер. Голос прозвучал ровно, но он сам услышал, как в нём что-то дрогнуло.

— Ничего, — сказал Курт. — Просто дверь.

— Почему семь?

— Не знаю. Просто нарисовал.

Вернер хотел сказать что-то ещё, но в класс вошла фрау Бергер, учительница музыки, и дети зашумели, доставая тетради. Вернер вернулся к доске, взял мел, но пальцы не слушались. Мел сломался. Он положил обломок на полку и провёл урок, не глядя на Курта. И весь урок думал о том, что цифра семь не просто так всплыла в детском рисунке. Она всплыла потому, что где-то под городом всё ещё была дверь. И кто-то её нашёл.

После уроков он задержал Курта.

— Хофман, подожди.

Мальчик остановился у двери, сжимая сумку. Вернер подошёл, присел, чтобы быть с ним на одном уровне. Он делал так, когда хотел, чтобы дети ему доверяли. Иногда это работало.

— Где ты видел эту дверь?

Курт молчал. Смотрел в пол. У него были отцовские глаза — серые, с прищуром, как будто он всегда немного сомневался в том, что ему говорят.

— В развалинах, — сказал он наконец. — На Кирхгассе. Мы с Фрицем и Ханной нашли.

— И что там?

— Ничего. Просто дверь. Заперта.

Вернер смотрел на него и понимал: мальчик врёт. Не зло. Просто боится сказать правду, потому что правда звучит как то, за что взрослые наказывают. Он сам так делал в детстве.

— Курт. Если ты что-то нашёл — что-то странное — скажи мне. Не бургомистру. Не полиции. Мне.

Мальчик поднял глаза. В них было что-то, чего Вернер не ожидал увидеть: не страх, а усталость. Как у взрослого, который слишком долго носит в себе чужую тайну.

— А вы не скажете маме?

— Не скажу.

Курт помолчал. Потом сказал тихо:

— Там кто-то считает.

И вышел, прежде чем Вернер успел ответить.

В учительской было пусто. Вернер сел за свой стол, достал из ящика жестяную коробку из-под чая. В коробке лежали бумаги, которые он не показывал никому с сорок пятого года. Он вытряхнул их на стол: несколько листов с машинописным текстом, фотография, сложенная вдвое, и узкая полоска картона с номером.

На фотографии был мальчик. Лет двенадцати, худой, с тёмными волосами и упрямым подбородком. На обороте было написано от руки: «Образец №7. Anlage 7. 12.10.44».

Вернер смотрел на фотографию, пока глаза не начали слезиться. Он не знал этого мальчика лично. Он знал только его номер. В сорок четвёртом он работал писарем в санитарной части в Бамберге. Ему приносили списки. Он их подписывал. Иногда он спрашивал, что означает графа «эвакуация». Ему отвечали: «Не твоё дело». И он перестал спрашивать.

Он подписал семь таких списков. В каждом было по десять-двенадцать имён. Дети из разных городков, включая Тифенбрунн. Тогда он говорил себе, что это для их же блага. Что война, что хаос, что их куда-то перевозят, в безопасное место. Потом война кончилась, и он узнал, что никакого безопасного места не было. Был объект «Anlage 7». Были опыты. Был доктор Зайдель, который теперь лечил в Тифенбрунне грыжу и простуду, и бургомистр Краузе, который тогда был не бургомистром, а офицером СС, и который теперь каждое воскресенье стоял в церкви с молитвенником.