Читать онлайн Диана Эверли - Пока река хранит письма

Чемодан застрял в калитке, когда Вера услышала, как в доме упала дверь.

Она оставила ручку чемодана, подхватила сумку с ноутбуком и побежала по дорожке. Заросшие ноготки били по голеням. Внизу, за мутным стеклом бывшего почтового зала, качалась серая прямоугольная тень. Вера приложила ключ не той стороной, выругалась шепотом и только со второго раза попала в замок.

Никого в зале не было. С крепления сорвалась деревянная створка служебного окошка. Один ее угол лежал на прилавке, другой зацепился за гвоздь, и от сквозняка створка билась о стену. На полу рассыпались желтые квадраты. Вера сперва приняла их за письма, но это были пустые бланки извещений, старые, с облупленной голубой полосой.

Она поставила сумку на стул и придержала створку. Петля вырвала из рамы трухлявый кусок дерева. Вера сунула под нее свернутое извещение, сняла с гвоздя и осторожно опустила на пол. Дом сразу замолчал. За стеной работал какой-то мотор, по улице прошла женщина с двумя пакетами, не обернувшись на открытую дверь.

Семнадцатое сентября. Среда. Без четверти три. В Москве в это время курьер, наверное, ругался с охраной их нового здания: пропуск на мастерскую снова выписали без номера этажа. Вера уже тянулась к телефону, чтобы спросить, доставили ли коробки, но экран загорелся сам.

«Добралась?» — написал отец.

«Да. В доме».

Ответ пришел почти сразу: «Воду сначала спусти. Там могло заржаветь».

Она посмотрела на кран в углу почтового зала. Под ним по-прежнему стояло эмалированное ведро, которое бабушка запрещала использовать для пола. Ведро было для воды. Для пола полагалось другое, с вмятиной и надписью черным лаком «ХОЗ». За четырнадцать лет с тех пор, как Вера уехала из Белоречья, границы между этими ведрами не изменились.

«Хорошо», — написала она.

Отец прислал номер местного риелтора. Вера поставила возле сообщения маленький знак, чтобы не потерять, и убрала телефон. Она приехала продать дом. Это было не вполне прилично произносить внизу, где пахло бабушкиным мылом и сырыми половицами, но другое объяснение требовало бы слишком многих поправок. На похороны она успела. Три дня прожила в гостинице, потому что в доме еще шли какие-то люди, приносили банки, вспоминали, задавали вопросы. Потом вернулась в Москву заканчивать переезд мастерской. Теперь у нее было десять дней отпуска, доверенность, выданная отцом на несколько старых бумаг, и понимание, что за отопление двухэтажного деревянного дома в их климате придется платить живыми деньгами.

На прилавке под стеклом лежал календарь за август. Двадцать девятое число бабушка не зачеркнула.

Вера перевернула лист. Ножка календаря отломилась, и он лег лицом вниз.

Наверху окно было приоткрыто на цепочку. Крохотная кухня встретила ее обычным порядком, от которого становилось неуютнее, чем от беспорядка: две чашки на сушилке, полотенце перегнуто точно посередине, у хлебницы бумажный пакет с сухарями. Вера заглянула в холодильник. Пусто, чисто, выключено. Кто-то уже сделал самую тяжелую и неблагодарную часть работы, вынес еду, вымыл полки. На двери магнитом была прижата записка: «Вера, суп у меня. Не геройствуй. Тамара».

За окном раздался стук. Соседка стояла на своей дорожке по другую сторону низкого забора и держала деревянную лопатку, будто собиралась этой лопаткой руководить посадкой самолета.

— Вижу, приехала! — крикнула она. — В пять приходи. Только точно в пять, у меня в шесть сериал. Повторять из-за тебя никто не станет.

— Спасибо! — ответила Вера.

— Хлеб не покупай. Купила уже. Ты теперь долго?

Вера сделала вид, что не расслышала. Тамара Зуева подождала, опустила лопатку и ушла в дом. От этого короткого движения стало понятно: все она расслышала и так.

В комнате бабушки было жарко. Вера выключила электрический обогреватель из розетки. На столе возле кресла лежали очки в пластмассовом футляре и телевизионная программа с обведенным словом «сад». Бабушка собиралась посмотреть передачу о зимовке роз. Розы вдоль забора уже накрыли опавшие яблоки; на ветках держались три бурых цветка, которые требовалось срезать.

Она открыла шкаф и увидела аккуратную стопку постельного белья с бумажными ярлыками: «Два комплекта, хорошие», «Шторы низ», «Для тряпок». Третью стопку бабушка, очевидно, оставила из чувства хозяйственной справедливости. Продавать дом с этими ярлыками Вера не могла. Продавать его без ярлыков почему-то казалось еще хуже.

В сумке зажужжал телефон. Звонила мастерская.

— Ты воду нашла? — спросила Соня вместо приветствия.

— Здесь все спрашивают о воде.

— Я о дистиллированной. Курьер привез шесть бутылей. Две протекают, мы теперь как курорт.

Вера села на край кровати. Московский шум в трубке принес неожиданное облегчение. Соня рассказывала, как соседям сверху доставили вязаную мебель для фотостудии, как охранник решил, что их сушильная рама — это мольберт, как хозяйка старых чертежей требовала немедленно вернуть «самый главный угол».

— Угол не трогайте, — сказала Вера. — Он держится на честном слове. Я файл с состоянием отправила в общую папку.

— Видели. Ты отдыхай хотя бы два дня.

— Я не отдыхать приехала.

Соня не стала спрашивать, зачем. После паузы сказала, что заказ на семейный архив Бахтиных пока подождет: первичный осмотр провели, плесени нет, температурный режим приемлемый. Вере следовало бы радоваться. Вместо этого она спросила, нельзя ли прислать ей фотографии листов с железистыми чернилами, чтобы она составила последовательность работ.

— Прислать можно, — ответила Соня. — А вот делать вид, что ты сейчас нужна только пятнам на бумаге, совершенно необязательно.

Вера перевела разговор на расходные материалы и закончила звонок первой.

* * *

Позднее письмо нашлось не в доме. Оно лежало во внутреннем кармане сумки, куда Вера сунула его еще в Москве и с тех пор не решалась вынуть.

В мастерской меняли адрес в июле. Письма некоторое время складывали в бывшем кабинете администратора, потом перенесли в комнату охраны. Конверт с неровным домашним адресом Вера получила третьего сентября, через пять дней после смерти Антонины Петровны. Бабушка отправила его двенадцатого июля. На конверте были два штемпеля переадресации, прямоугольный след от липкой ленты и чужая карандашная пометка «Уточнить получателя».

Она не хотела оценивать эти следы профессионально. Но глаза все равно отмечали: нижний угол намокал, бумага машинного производства, волокна на сгибе целы. Вот эту способность Вера привезла с собой, даже если все остальное осталось в дороге.

В конверте лежал лист в клетку.

«Верочка, приезжай, как будет возможность. Не на день. По дому есть что тебе сказать, по телефону не выходит. Здоровье мое пока как у старого шкафа: скрипит, а стоит. Не пугайся, я не про больницу. Хочу, чтобы ты приехала и посидела. Я тебе твою комнату разобрала. Только заранее напиши, куплю творог. Целую. Бабушка».

Вера читала это письмо в Москве на лестнице между четвертым и пятым этажом. Охранник нашел ее по имени на списке арендаторов. Она тогда еще была уверена, что не заплачет, потому что до встречи с заказчиком оставалось восемь минут. Сейчас никаких встреч не было. Бабушкина просьба купить время хотя бы на несколько дней лежала у нее на ладони, и ответить было некому.

Она сложила лист по прежним сгибам. Не стала расправлять угол. Потом все-таки расправила.

В дверь позвонили в половине пятого. Новый звонок играл две ноты, не похожие на старый металлический дребезг. Вера спустилась и увидела на крыльце мужчину в темно-зеленой куртке. Он держал папку, но не поднимал ее перед собой, как обычно делали люди, пришедшие что-нибудь продать.

— Вера Александровна? Дмитрий Лосев, по участку. Я вам писал от Виктора Павловича.

Она вспомнила сообщение с незнакомого номера: соболезнования, готовность помочь, несколько слов о проектах набережной. В тот день таких сообщений было много. Она ответила одним и тем же словом всем.

— Проходите, — сказала Вера и сразу пожалела. — Только здесь пока не очень…

— Ничего страшного.

Он аккуратно вытер подошвы о почти облысевший коврик. Посмотрел на потолок, на прилавок, на стенку с жестяными ячейками. Разглядывал не жадно, а привычно: как человек, мысленно составляющий опись расходов.

— Хороший дом, — сказал он. — Поддерживать, конечно, нужно.

— Вам чай?

Вера не знала, зачем предложила. Воду она еще даже не спустила.

— Спасибо, я ненадолго. Виктор Павлович просил передать предложение лично. Понимает, что сейчас тяжелое время. Мы бы взяли на себя оформление, вывоз ненужных вещей, все согласования.

Он раскрыл папку на прилавке. Вера увидела распечатку кадастровой схемы, фотографию дома с улицы и сумму. Сумма была больше, чем называл отец после телефонного разговора с риелтором. Настолько больше, что первым чувством стало недоверие, а вторым — стыдное облегчение.

— За дом и участок вместе? — спросила она.

— Разумеется. Здесь интерес прежде всего к участку. У проекта «Берег» предусмотрена прогулочная линия. Дом в нынешнем виде требует серьезных вложений. Но условия можно обсуждать.

На схеме бывшая почта была обозначена бледно-серым прямоугольником. Неподалеку шла плавная синяя линия будущей дорожки. Там, где Вера помнила козий спуск к реке, стоял значок кофейной чашки.

— А с домом что будет?

Лосев посмотрел на нее внимательнее.

— Точного решения пока нет. Виктор Павлович за сохранение того, что имеет ценность. Есть предварительные варианты использования фасада. Можно сделать небольшую экспозицию.

Использование фасада. Вера невольно повернулась к стене, где бабушка карандашом отмечала ее рост. Надпись «Вера, 11 лет» почти скрывала полка. Собственный рост ей после этого возраста измерять здесь не доводилось.

— Оставьте бумаги. Я посмотрю.

— Конечно. Мы ни в коем случае не торопим. Но планирование идет сейчас. Если принципиально готовы, достаточно написать, что вы рассматриваете продажу. Это ни к чему вас не обязывает.

Он протянул лист с широкими пустыми полями. Вера узнала заранее приготовленную мягкость формулировок. В ее работе люди так же говорили «просто подклеить», когда хотели, чтобы реставратор взял на себя ответственность за попытку спасти уже разрушающийся документ.

— Я напишу после того, как прочту.

— Прекрасно. Вот мой номер. Виктор Павлович будет рад познакомиться. Он вашу бабушку знал много лет.

За окном появилась Тамара. На ней был передник с двумя большими лимонами. Соседка не постучала, только посмотрела на часы у себя на руке. Лосев заметил ее и улыбнулся.

— Кажется, у вас назначено еще одно дело.

— У меня суп, — сказала Вера.

Он чуть склонил голову, принимая эту причину всерьез, и ушел.

Тамара накормила ее щами, поставила перед ней две тарелки с хлебом и третью, пустую, для костей, хотя мяса в супе не оказалось.

— Привычка, — пояснила она. — Кости из жизни убрали, тарелка осталась. Чего человек хотел?

— Купить дом.

— Сразу или после супа?

Вера улыбнулась впервые с вокзала.

— Предложение хорошее.

— Ну так смотри. Только вещи чужим не давай разбирать. Тут каждая третья вещь мусор, а какие две другие — это они не знают.

— Я не могу остаться здесь навсегда.

Тамара налила чай. Сахар она положила заранее, и ложка в чашке словно зацепилась за сироп.

— А тебя кто навсегда зовет? Ты сначала ботинки сними. С вокзала ведь все еще в них.