Прекраснейший - страница 5

Дом напротив — точная копия моего, его близнец по другую сторону улицы. Дома стоят так близко, что я без труда могу рассмотреть происходящее в чужих окнах. И, вероятно, кто-то с такой же лёгкостью может разглядеть меня.

Если я могу наблюдать за чужими окнами, что мешает кому-нибудь наблюдать за моим?

Вздрогнув, я сильнее кутаюсь в шаль и устраиваюсь на подоконнике, доставая сигарету.

Я решила, что не буду его бояться этого человека. Его может и не существовать. В конце концов, у меня есть только слова Неолы. Никаких доказательств. Я смогу защитить себя: если услышу его за дверью, сразу позвоню в полицию.

Но какова вероятность того, что полиция мне поверит? Я не выхожу на улицу, у меня нет знакомых. Само существование преследователя кажется нелепым. Откуда ему взяться?

Ведь так?

Шипя от боли, я разжимаю ладонь. Ногти успели оставить на коже глубокие полумесяцы.

— Неола спятила, вот и всё.

Пожав плечами, дрожащей рукой я делаю последнюю затяжку и выбрасываю окурок в окно.

Единственным источником света в этом забытом богом месте остаётся одинокий фонарь. Изящная чугунная стойка и характерный изгиб наверху выдают классический английский стиль, но от былого величия не осталось и следа. Фонарь пугающе мигает. Тёплый жёлтый свет гаснет, погружая переулок во тьму, а через секунду вспыхивает вновь, выхватывая из темноты глухие стены, исписанные граффити.

Всё-таки в этом есть своя романтика: в темноте появляется красота, которую дневной свет стирает. Всё самое неприглядное, тщательно скрываемое днём, выходит наружу. Это как заглянуть человеку под кожу и увидеть всю его суть.

Детский плач из соседней квартиры неприятно царапает слух. Провожу пальцами по предплечью и нащупываю мелкие неровные рубцы. Каждый рубец напоминает о том, что даже кожа умеет хранить память.

По мере того как плач усиливается, я начинаю сходить с ума. Зачем люди заводят детей в таком убогом месте?

Ругая себя за эти мысли, я слезаю с подоконника и задвигаю шторы. Ненавижу дни, когда я в сознании: я слишком раздражительна, слишком слаба, слишком… Всё становится слишком.

Телефон жужжит где-то в куче вещей на полу. Я лениво разгребаю её ногой и почти сразу нахожу его. На экране — четыре часа дня и два процента заряда.

Мне надо срочно придумать, как оплатить счета, иначе я останусь без телефона. Удивительно, что он вообще ещё работает. Наверное, сказывается то, что во время провалов я его выключала.

Скривив губы, я открываю сообщение от Элизабет.

Элизабет: Не забудь, что у твоего отца сегодня день рождения. Ровно в девять. И помни мои советы, потому что никто, кроме меня, не будет с тобой нянчиться.

Сжав телефон, я бросаю его на пол. В груди неприятно колет.

Нянчиться? Она действительно ЭТО написала? Последнее, чем она когда-либо занималась, — это забота обо мне.

Как она вообще смеет мне такое писать? Я ведь ничего ей не сделала. Не грубила, не спорила, не перечила. Была, чёрт возьми, славной тихой дочерью.

— Нет. Я всегда была в её глазах дерьмом, и всё потому, что не такая, как она!

Вспыхнув от злости, я начинаю пинать всё, что попадается под ноги, пока не спотыкаюсь и не падаю прямо в груду вещей. Гнев уходит слишком быстро, оставляя после себя чувство вины и стыда. В груди продолжает расти комок боли.

Эти два чувства въелись мне в кости с самого детства. Я слишком долго верила, что со мной что-то не так.