Читать онлайн Геннадий Колодкин - Пульсары

ПУЛЬСАРЫ

Короткий рассказ

Геннадий Колодкин

ПУЛЬСАРЫ

Элиас считал себя астрономом. Не в том смысле, что у него был диплом или телескоп, направленный в бездонную черноту космоса. Нет, его обсерваторией была пыльная мансарда с видом на мокрые крыши старого города, а объектами наблюдения — люди. И самым fascinans, самым завораживающим объектом был он сам.

Он сидел у окна, глядя, как капли дождя чертят на стекле скоротечные русла рек. Внутри была тишина. Не спокойная, умиротворяющая тишина, а звенящая, натянутая, как струна. Это была фаза накопления. Мозг, этот странный биореактор, впитывал всё: серый цвет неба, ритмичный стук капель, запах озона и мокрого асфальта, горечь остывшего кофе в кружке. Он впитывал бездеятельность, собственную апатию, раздражение на эту апатию. Он был пуст и одновременно переполнен. Как нейтронная звезда перед тем, как вспыхнуть.

«Люди — пульсары», — нацарапал он на запотевшем стекле.

Творчество для Элиаса было не процессом, а состоянием. Оно приходило не по зову, а по какому-то внутреннему, не зависящему от него закону. Несколько недель он мог просто существовать. Бродить по городу, читать обрывки чужих мыслей в книгах, слушать музыку, которая не вызывала ничего, кроме глухой меланхолии. В эти моменты он ненавидел себя. «Бездельник. Имитатор. Пустышка». Голоса в голове были безжалостны. Он пытался заставить себя. Садился за стол, открывал ноутбук, смотрел на мигающий курсор — этот маленький, наглый метроном, отсчитывающий секунды его никчемности. Он составлял графики: «9:00 - 11:00 — писать. 11:00 - 11:15 — перерыв».

Это было всё равно что пытаться запереть реку в бетонные берега плотины. Река сопротивлялась, а потом умирала, превращаясь в стоячий, затхлый водоём. Творчество, загнанное в клетку расписания, становилось ремеслом. Оно теряло свой дикий, неистовый дух. Птица в клетке, которой тепло и сытно, но небо для неё — лишь узор на потолке. Элиас закрывал ноутбук и снова уходил в свою спячку, в своё накопление.

А потом случался разряд.

Это начиналось с лёгкой дрожи в пальцах. С внезапного, острого желания. Мир вдруг обретал цвет, звук и запах. Серое небо становилось жемчужным. Стук капель превращался в сложный полиритм. Горечь кофе — в необходимую ноту для полноты ощущений. Психика, до этого похожая на штиль, взрывалась штормом. Эмоциональные качели взмывали к самому солнцу. Восторг! Уныние! Ярость! Нежность! Всё смешивалось в кипящий, бурлящий котёл.

Он был чайником со свистком на огне. Он гудел, он неистовствовал.

Элиас бросался к столу, и слова, образы, идеи, которые копились в нём неделями, вырывались наружу ослепительным лучом, как излучение пульсара. Он не писал — он транслировал. Пальцы летали по клавиатуре, не успевая за мыслью. Он забывал есть, спать, пить. Существовал только этот процесс, это горение на сковороде творчества. Он был не автором, а проводником. Он был самим движением, пульсирующим, живым.

В такие дни или ночи рождались его лучшие тексты. Они были неровными, турбулентными, живыми. В них бился пульс его собственной вселенной.

А потом луч гас.

Наступала усталость. Опустошение, похожее на смерть. Он перечитывал написанное и часто испытывал разочарование. Казалось, что тот ослепительный свет, который он видел внутри, на бумаге превратился лишь в тусклое мерцание. Депрессия накрывала его тяжёлым, влажным одеялом. Восторг сменялся отвращением к себе.

И снова начиналась пауза. Снова накопление.

Однажды его агент, практичный и приземлённый человек по имени Марк, сказал ему:

— Элиас, ты талантлив, но нестабилен. Тебе нужна система. Дисциплина. Ты должен писать каждый день. Хотя бы по странице. Преврати это в работу.

Элиас посмотрел на него, как смотрит дикий зверь на дрессировщика с обручем.

— Если я превращу это в работу, это перестанет быть… этим, — он неопределённо махнул рукой, пытаясь объять необъятное. — Это будет ремесло. Аккуратное, выверенное, мёртвое. Как море, которое когда-то было бурной рекой.

— Но ремесло кормит, Элиас. А твоя река то разливается, затапливая всё вокруг, то пересыхает до дна.

Элиас ничего не ответил. Он знал, что Марк прав с точки зрения логики этого мира. Но его мир подчинялся другим законам. Законам космических циклов. Накопление — разряд. Тишина — взрыв. Спячка — горение.

Он был пульсаром. И пытаться светить ровным, постоянным светом, как обычная звезда, означало для него — погаснуть навсегда. Он предпочитал свои неистовые вспышки и долгие периоды тьмы. Потому что только в этой попеременности, в этой вечной турбулентности и была настоящая, пульсирующая жизнь. Его жизнь.

КАРУСЕЛЬ

Дверь литературной студии захлопнулась за моей спиной с глухим, равнодушным стуком. Я остался один в густеющих сумерках коридора, пропахшего пылью старых книг и дешевым линолеумом. В ушах еще звенели обрывки чужих фраз, вежливые, но пустые улыбки, шорох тетрадных листов. И главный вопрос, назойливой мухой бившийся о стекло сознания: зачем я сюда пришел?

«А нужна ли мне эта литературная студия?» — спросил я у своего отражения в мутном оконном стекле. Отражение, старик с усталыми глазами и сеткой морщин вокруг них, молчало. Чему я там научусь? Слушать, как молодая поэтесса с придыханием читает о «лунных бликах на асфальте мокром»? Или внимать напыщенным рассуждениям о постмодернизме от человека, который, кажется, сам не до конца понимает, о чем говорит? Не потрачу ли я просто драгоценное время, которого и так осталось с гулькин нос, на это пустое мероприятие?

Я там не встретил ни одного человека. Нет, физически они, конечно, были. Сидели на стульях, пили остывший чай из пластиковых стаканчиков. Но я не встретил никого, кто бы мне приглянулся, кто бы зацепил, кто бы мог что-то дать, преподать, предложить то, без чего мне в дальнейшем, как художнику слова, не жить. Пустые оболочки, наполненные собственными текстами, как кувшины — мутной водой.

Вот, например, Николай Горин. Подсел ко мне после обсуждения, тряхнул жидкими волосами, завел разговор о чем-то совершенно несущественном. О погоде, о новом сериале. Предложил обменяться контактами в МАХе — местном аналоге древнего мессенджера. Такого рода общение лишь отнимает драгоценное время. Дурацкие приятельские переписки. Глупость, да и только. Я могу с таким же успехом сидеть во дворе полдня на скамейке и общаться с соседями о ценах на гречку и здоровье внуков. Зачем мне это?

Я спустился по лестнице, вышел на улицу. Холодный вечерний воздух ударил в лицо, немного проясняя мысли. И тут же, как назло, нахлынула другая волна — острая, колючая тоска. У меня ведь нет приятелей. Нет никого, кто бы разделял со мной мои творческие взгляды, мои проекты. Кому я мог бы прочитать новый отрывок из романа, который пишу уже пятнадцать лет, и получить не вежливый кивок, а живой, осмысленный отклик?

Ищу людей.

Нет людей.

Люди, конечно, есть. Вон, спешат по своим делам, светятся экранами телефонов, смеются, ссорятся. Но хочется чего-то большего. Родства душ, созвучия мыслей. Того самого «братства по перу», о котором так красиво писали в книгах.

А может, большего и не стоит искать? Может, это юношеский максимализм, нелепо доживший до моих седин? Может, стоит просто сосредоточиться на собственных прежних литературных проектах, углубиться в них? Запереться в своей маленькой квартирке, среди книжных полок, и дописать наконец эту проклятую книгу. Возможно. Вполне достаточно.

Я брел по улице, не разбирая дороги. Фонари зажигались один за другим, выхватывая из темноты лица прохожих. И вдруг, как удар под дых, пришла мысль, от которой стало совсем тоскливо.

Я иногда вообще слабо понимаю, зачем мне все это. Это литературное творчество. Да. Такие сомнения во мне есть. Кому нужны эти мои истории, эти выстраданные фразы, эти герои, которых я знаю лучше, чем самого себя? Мир прекрасно обходится без них. И без меня.

Но если забросить все начатое, тогда чем жить? Проблема смысла. Проблема вектора цели. Убери из моей жизни эти исписанные тетради, этот старенький ноутбук — и останется пустота. Доживание. Ожидание конца.

Черт-те что. Дурацкие мысли. Карусель сомнений, которая крутится все быстрее и быстрее, и уже не спрыгнуть. Ярмарка тщеславия… хотя последний пунктик ко мне вряд ли относится. Я человек без амбиций. Мне не нужны ни слава, ни признание.

Или не так?

Может, я просто боюсь признаться себе, что они мне нужны? Может, просто нет возможностей — и потому я завернулся в кокон мнимого равнодушия к таким вещам? Возможно, я скрываю тщательно собственные желания от себя…

Я не знаю Себя.

Эта мысль остановила меня посреди тротуара. Люди обтекали меня, как река — камень. Прожив в этой оболочке, в этом теле по имени «Я» семьдесят три года, я так и не понял Себя. Кто я? Старик, исписывающий бумагу в тщетной попытке оставить след? Или просто одинокий человек, ищущий собеседника?

Я = Тайна.

За моей спиной — семьдесят три года прожитой жизни, прочитанных книг, написанных строк. А впереди — дверь. И что с той стороны, мне неведомо. Может быть, там ждет меня тот самый человек, которого я ищу. А может, там просто тишина.

Я поднял воротник пальто и медленно пошел дальше. В кармане лежал листок с расписанием занятий литературной студии. Следующее — в четверг. И я, к своему собственному удивлению, понял, что, скорее всего, приду. Не потому, что надеюсь найти там гениев или друзей. А потому, что пока эта карусель сомнений вертится, пока я задаю эти проклятые вопросы, — я жив. И, может быть, в этом и есть весь смысл.

АБСОЛЮТНЫЙ КАЙФ

Геннадий Ос стоял у окна и смотрел, как тяжелые, почти черные тучи ползут по серому ноябрьскому небу. Дождь не шел, но сама атмосфера была пропитана сыростью и предчувствием чего-то неотвратимого. В комнате пахло больницей, лекарствами и увяданием. Запах, который Геннадий ненавидел всей душой, но к которому за последние месяцы почти привык.

— Гена, ты бы прилег, — голос жены, Веры, был тихим, полным той самой удушающей заботы, от которой хотелось выть.

Он не обернулся.

— Я в порядке, Верочка. Просто любуюсь пейзажем. Абсолютный кайф.

Она тихо вздохнула за его спиной. Она не понимала. Никто не понимал. Для них всех его диагноз был трагедией, концом света, несправедливостью. Для него же… для него это был финал. Логичный, правильный, долгожданный финал.

«В точку. Я просто ИСЧЕЗНУ с собственным никчемным мнением. И меня такой исход совершенно устраивает», — думал он, глядя, как ветер треплет голые ветки старого клена за окном.

Вера подошла, положила ему руку на плечо. Ее пальцы были холодными.

— Батюшка приходил. Отец Михаил. Я просила…

Геннадий медленно повернулся. На его изможденном лице появилась кривая усмешка.

— Вера, милая. Ну зачем? Зачем этот цирк? Ты же знаешь, я устоявшийся атеист. Меня ничего не ждет, мой финал — абсолютное обнуление.

— Гена, а вдруг… — начала она, и в ее глазах блеснули слезы. — Вдруг там что-то есть? Душа ведь…

— Душа? — он усмехнулся еще шире. — Вера, что не так? И что еще ожидать? Вечная жизнь? Мне вечная райская не потребна. Лучше уж в Аду, при котлах, с чертями дискутировать. Там хоть собеседники интересные могут попасться.

Он видел, как ее лицо исказилось от боли. Ему было жаль ее, но он не мог лгать. Не сейчас.

— Вечность — это ж такая невыносимая скука, — продолжил он, уже больше для себя, чем для нее. — Я категорически против бесконечности для себя. НЕ НАДО! Не надо меня заточать в клетку Вашей Бесконечной Пурги!