Путь к тишине - страница 2

Но учился не только он. Эммет, выросший в мире железных дорог и городских подворотен, плохо знал язык леса. Здесь в дело вступал Пол, чьё детство, прерванное насильно, всё же успело впитать знания предков. Он молча показывал, какие корни можно есть, когда закончились скудные припасы; как понять, откуда придёт следующая буря; как устроить снежную берлогу, если вдруг застигнет метель вдали от дома. Эммет, привыкший к действию, сначала ворчал, но потом стал слушать — не только Пола, но и лес вокруг.

Так, в тишине лесных массивов, между ними протянулись невидимые нити — не дружбы, а взаимозависимости двух раненых зверей, нашедших в друг друге недостающую часть навыков, необходимых для выживания.

Когда в начале марта солнце наконец прогрызло серую пелену неба и с крыш закапали первые капели, Пол, глядя на проталину у порога, сказал первое за много дней полноценное предложение:

— Мы здесь окрепли. Но здесь же и сгнием, если останемся.

— Готовься к отъезду, — твёрдо сказал Эммет, вставая с табуретки.

Пока он медленно укладывал в потрёпанный чемодан немногочисленное имущество, Пол вышел наружу. Воздух уже не жёг лёгкие, а лишь пощипывал щёки свежестью. Он прошёл между покосившимися постройками, мимо замерзшего колодца, к крайней лачуге, где жил тот, кого все звали Старый Джек.

Джек был бывшим старателем, отзвуком Клондайка, занесённым сюда, как сор. Его мозг давно превратился в разбитый склеп, где обрывки воспоминаний смешивались с пьяным бредом и старческой деменцией. Но в этом бреду, как алмазы, сверкали рассказы о золоте — о самородках величиной с кулак, спрятанных то ли здесь, в Висконсине, то ли ещё где.

Пол застал его на крыльце, кутавшегося в лохматую медвежью шкуру. Старик что-то бормотал, глядя в пустоту мутными глазами.

— …а потом я их закопал, понимаешь, мальчонка? Прямо под корнями сосны, что тройной ствол имеет… Боюсь, черти сторожат. Боюсь…

— Под какой сосной, Джек? — спросил Пол, и его голос прозвучал тише шелеста прошлогодней листвы.

Но старик уже унёсся в другую спираль своего безумия, бормоча о реках из золотого песка и демонах в облике почтенных джентльменов. Пол смотрел на него, и в его душе, оттаявшей за зиму рядом с Эмметом, снова шевельнулся цепкий червь — тот самый, что несколько месяцев назад заставил его взять чужой чемодан. Золото здесь было. Он чувствовал это кожей.

Пол сделал шаг вперёд, в тёмный проём открытой двери, за которой пахло плесенью, пылью и обещанием. Переступив порог, он сморщился от зловония: смесь немытого тела, гниющей древесины, перебродивших консервов и сладковатого запаха разложения. Свет из открытой двери выхватывал из полумрака жалкие подробности убогого быта.

Пол действовал методично, холодно, как научил Эммет: не сломя голову, а наблюдая и оценивая. И он увидел: в самом тёмном углу виднелся грубо сшитый кожаный мешок, потёртый до блеска на углах; он был неестественно тяжёл для своего размера. Рука Пола, привыкшая за зиму взвешивать тушки зайцев, безошибочно определила: это не камни.

В этот миг дверь скрипнула. На пороге стоял Старый Джек.

— Моё… — прохрипел старик. — Ты… вор. Чёртов ворёнок! Отдай! Это моя кровь! Моя боль! Моя вера! Отдай!

Он двинулся вперёд.

Пол выхватил револьвер. Холодная рукоять врезалась в ладонь, палец сам лёг на спуск — грохот в тесной хижине был оглушительным. Пуля ударила старика в центр груди, и он рухнул на пол с обречённым выдохом.