Читать онлайн Артур Тауб - Путь к тишине

Дорогой читатель,

Если ты держишь в руках эту книгу — значит, и тебя навсегда пронзил мир бескрайних прерий, дымных костров и скрипа сёдел на заснеженных перевалах. Это мир, где каждое слово, сказанное у ночного огня, может стать исповедью, а один неверный шаг — изменить судьбы на десятилетия вперёд.

Южная Дакота. Октябрь 1900 года.

Попасть в школу-интернат для индейской молодёжи «Благодатное слово» оказалось проще, чем потеряться. Всё, что для этого требовалось, — отойти чуть дальше от условных границ резервации, которые были нарисованы на картах очень давно. Три месяца назад пятнадцатилетний Пол, которого тогда ещё звали Мигизи, погнался за сбежавшей кобылой, думая о том, как вернётся героем, и не заметил, что из-за высоких холмов вынырнули двое всадников в потёртых пальто. Они даже не спросили имя — просто скрутили его, бросили поперёк седла, как тюк, и повезли в мир, где у всего были названия, цены, сроки и железные правила.

Дорога заняла десять долгих часов, и в её конце стояло длинное, приземистое здание из красного кирпича, похожее на казарму или склад. Надпись на вывеске гласила: «Школа для индейской молодёжи «Благодатное слово». Здесь учили земледелию, столярному делу, английскому языку и основам христианского вероучения. Слово «благодать» здесь пахло щёлоком, воском для полов и густым страхом.

Первые дни слились в один сплошной кошмар. У него отняли потрёпанные штаны и рубаху, выдав взамен форму из грубой серой шерсти, которая вызывала такой зуд, будто была соткана из крапивы и колючек. У него отняли имя. Старший надзиратель, мужчина с лицом, напоминавшим старый сапог, посмотрел в список и, не поднимая глаз, произнёс: «Будем звать тебя Пол. Пол Торн. Запомни и откликайся». Попытка прошептать «Мигизи» обернулась тремя часами в крошечной, тёмной комнатке без окна, где можно было только стоять, упираясь лбом в холодную, солоноватую от пота стену, пока ноги не начинали дрожать, а в висках не стучало одно-единственное слово: зачем.

Школа жила по железному распорядку, методично ломавшему любое живое движение. Подъём в пять утра, построение под пронзительный свист, безвкусный завтрак, а затем уроки. Английский язык учили через боль: за каждое случайно сорвавшееся слово на языке индейских племён следовал точный, жгучий удар линейкой по ладоням, оставлявший кровавые ссадины. Земледелие означало бесконечную прополку капустного поля под низким осенним солнцем, которое уже не грело, а лишь слепило глаза, столярное дело — бессмысленное шлифование одних и тех же досок, пока пальцы не стирались в кровь. А вечером — обязательные молитвы, в которых нужно было благодарить Бога за кров и пищу.

Но самое страшное таилось не в правилах, а в тишине между ними — во взглядах, скользящих по спине, и в тихих шагах по ночному коридору. Особенно выделялся один человек: надзиратель Блейн, ответственный за дисциплину и хозяйственные работы. Он был невысоким, плотным, с рыжеватыми усами и маленькими, как у речного рака, глазками, которые, казалось, вечно что-то искали; проходя мимо строя, он любил щупать мальчиков за плечи или поправлять воротнички. Его прикосновения были не сильными, но какими-то липкими, затяжными, оставлявшими после себя ощущение нечистоты, от которой хотелось немедленно отряхнуться, но было нельзя — это означало бы вызов и немедленное наказание.

Пол научился замирать, становиться невидимым, смотреть в трещины на полу, когда Блейн был рядом, но это, казалось, только раззадоривало того: «Торн, останешься после ужина. Нужно переставить мешки в кладовой!», «Торн, у тебя нечищеные ботинки. Я покажу, как надо, в моём кабинете». Голос у Блейна был тихим, сипловатым, и в его подчёркнутой «заботе» сквозило что-то утробное и опасное. Другие мальчишки, те, кто был в школе дольше, смотрели на Пола в такие моменты с немым сочувствием и страхом. Один, самый худой, однажды прошептал ему у рукомойника: «С ним… с ним лучше не спорить. Делай, что говорит, и быстрее уходи. Иначе… он вызовет в свой кабинет».

Пол не до конца понимал это «иначе», но страх был ясен без слов. Он стал спать чутко, как зверь в западне, просыпаясь от любого скрипа за дверью. Он ненавидел кисловатый запах дешёвого одеколона с нотками пота, который всегда вился за Блейном, и понемногу начал забывать запах полыни и звук ветра в траве.

Вокруг школы, в тридцати ярдах от её кирпичных стен, ютился городок, больше похожий на скопление лавок и салунов рядом с казённым учреждением. Оттуда иногда приходили люди — местные лавочники, набожные жёны офицеров, простые верующие, пасторы, — чтобы сделать пожертвования: старую одежду, потрёпанные книги, изредка — деньги, которые директор тут же прятал в свой сейф.

Пол, как и другие мальчишки, наблюдал за этими визитами из окна мастерской, и в последнее время среди благодетелей всё чаще мелькала одна фигура, вызывавшая странное чувство.

Это был высокий мужчина в потрёпанной коричневой шляпе с мягко загнутыми полями и в пыльном плаще, из-под которого иногда проглядывала рукоять револьвера. Его лицо, загорелое и иссечённое мелкими морщинами у глаз, не выражало ни благоговения, ни жалости, будто он рассматривал не школу, а чертёж с уязвимыми местами. Он никогда не заговаривал с мальчиками, лишь кивал директору и передавал скромный свёрток, но его взгляд, тёмный и тяжёлый, на мгновение задерживался на лице Пола, прежде чем тот успевал отвести глаза.

И в день, когда обычная группа благодетелей уже разошлась, а подозрительный незнакомец, казалось, задержался у ворот, перебрасываясь словами со сторожем, случилось нечто, выбившее Пола из привычного оцепенения.

Из двери главного входа выскочил Блейн, его лицо было неестественно оживлённым, а в руках он сжимал свёрток из грубой бумаги. Он направился прямо к Полу, который как раз выносил ведро с помоями к забору.

— Не бойся меня, мальчик, не бойся! — голос Блейна звучал непривычно громко и натянуто-радостно, словно он разыгрывал сцену для невидимого зрителя. — Смотри, я купил тебе новые штаны! Ты должен ценить такую заботу!

Он протянул свёрток, и его пальцы, влажные и цепкие, уже готовы были схватить Пола за запястье, чтобы вложить эту нелепую подачку.

В этот самый миг от ворот отделилась высокая тень в плаще. Незнакомец сделал несколько размашистых шагов, и прежде чем Блейн успел обернуться на звук приближающихся сапог, кулак в грубой кожаной перчатке врезался прямо в переносицу — надзиратель, издав захлёбывающийся стон, осел на землю.

Незнакомец, даже не взглянув на него, развернулся к Полу. Вблизи его лицо казалось ещё более высеченным из камня: твёрдый подбородок, плотно сжатые губы, а в глазах, цвета старого железа, не было ни гнева, ни торжества.

— Отойдём, — сказал он низким, хрипловатым голосом, не допускающим возражений, и лёгким движением отвёл ошеломлённого подростка в сторону, за угол дровяного сарая, подальше от хрипов Блейна. Там, в тени, он пристально посмотрел на Пола. — Меня зовут Эммет. Я сделал это не просто так. Мне нужно знать одно: где в этом кирпичном аду директор хранит деньги — те самые пожертвования, которые приносят из городка. Ты, наверное, видел, куда их несут. Покажи мне это место, и я выведу тебя отсюда. Откажешь — оставлю тебя с ним, — он кивнул в сторону, откуда доносились приглушённые стоны. — Выбирай быстро.

Пол застыл, потому что не верил в спасение, но взгляд Эммета не был взглядом надзирателя — в нём не было липкой жажды, лишь холодный расчёт.

— В конце главного коридора, — прошептал Пол. — Дверь с зелёной табличкой. Он... носит туда железный ящик.

Эммет кивнул, не выражая ни благодарности, ни одобрения:

— Жди у окна в кладовой после отбоя.

Ночь в школе «Благодатное слово» всегда была живым существом — скрипом половиц, шорохом крыс за стенами, прерывистыми всхлипами из-за дверей. Пол лежал на жёсткой койке, не смея сомкнуть глаз, и смотрел на полоску лунного света на полу. Когда часы в холле пробили два, он, как тень, прошёл в сторону кладовой. Окно там не запиралось — рама прогнила, и её давно подпирали обломком кирпича. Лёгкий стук по стеклу заставил его вздрогнуть — через мгновение тёмная фигура бесшумно просочилась в помещение, пахнущее пылью и старой мукой. Эммет, казалось, был рождён этой темнотой — он двигался бесшумно, а его глаза уже привыкли к мраку.

— Веди, — приказал он.

Они прокрались по спящему коридору, где единственным освещением были бледные квадраты лунного света из окон-бойниц. Каждый шаг отдавался в ушах Пола громовым раскатом, но Эммет шёл уверенно, будто знал план здания наизусть. Перед дверью с потускневшей зелёной табличкой «Директор» он на мгновение замер, прислушался, а затем ловким движением отмычкой открыл дверь.

Кабинет был крошечным и грязным. Эммет опустился на колени перед письменным столом, отодвинул ворох бумаг и вытащил оттуда массивный железный сейф. Достав из-за пазухи зубило, он погрузился в работу — тишину нарушал лишь приглушенный скрежет металла.

Пол же, оставшись без инструкций, застыл в нерешительности, но его зоркий взгляд через мгновение упал на шкаф. Медленно, будто в гипнотическом сне, он открыл дверцу: внутри лежали несколько засаленных рубашек, грубые штаны, поношенная куртка и старый, потрёпанный чемодан. Пол, движимый внезапной мыслью, что нельзя уйти с пустыми руками, взял его и начал складывать одежду.

Через минуту раздался резкий щелчок, заставивший его вздрогнуть, — сейф был открыт. Эммет быстро переложил пачку банкнот и несколько золотых монет во внутренний карман своего плаща.

Их путь к свободе прервался на самом пороге кабинета: дверь распахнулась извне, и на пороге, залитый светом керосиновой лампы, появился Блейн. Он, видимо, караулил или услышал шум. Столкновение было мгновенным и грубым — Блейн толкнул Эммета, отбрасывая того на мгновение назад, и дикий крик вырвался из его рта.

Выстрел прозвучал в тесноте коридора оглушительным, рвущим барабанные перепонки грохотом — Эммет выстрелил почти в упор, не колеблясь. Пуля ударила Блейна в грудь, вырвав клок тёмной ткани с его формы. Крик обернулся булькающим хрипом, и надзиратель грузно рухнул на пол, словно мешок с песком.

Эммет, сжав револьвер, взвёл курок и, наклонившись, всадил вторую пулю прямо в голову Блейна.

Оглядевшись по сторонам, он побежал к ближайшему окну, выбил раму плечом и выскользнул наружу в ночь. Пол инстинктивно ринулся следом, сжимая в потной ладони ручку чемодана с чужой одеждой.

Они растворились в октябрьском мраке, оставив позади тюрьму, труп на полу и необратимо изменившуюся судьбу.

Последний месяц осени и всю долгую зиму они провели в штате Висконсин, в полузаброшенном поселении с гордым названием «Медвежий Угол», которое давно перестало быть уютным углом для уставших шахтёров и превратилось в кладбище амбиций под снегом. Там, вдали от главной дороги, в полусгнившей хижине, родилось то, что можно было с натяжкой назвать их общим бытом — странный симбиоз учителя, который не хотел учить, и ученика, который боялся спрашивать.

Эммет не был разговорчивым человеком. Его наука передавалась не словами, а движениями: он показывал, как правильно ставить силки на зайца, чтобы не мучить животное понапрасну; как снять шкуру одним точным разрезом, не испортив мех, который можно будет выменять у безумца из соседней хижины на соль и патроны; как по следам на снегу определить, не зашёл ли на их территорию кто-то чужой — законник, бродяга или просто медведь, разбуженный голодом. Пол смотрел, запоминал, повторял. Его пальцы, сначала неуклюжие и дрожащие от холода, постепенно обретали твёрдость. Он научился не шуметь, двигаться от дерева к дереву как тень, и однажды, поймав первого крупного оленя, притащил тушу к хижине и встал перед Эмметом. Тот лишь кивнул, и этот кивок значил для Пола больше любой похвалы.