Радио до дома - страница 4

Рядом положил магнит от динамика. Пытался понять: как заставить мембрану двигаться от тока. Как услышать хотя бы щелчок.

Это было смешно и страшно. В школе катушки были чистые, ровные, как на картинке. Тут – гвоздь, провод и мои дрожащие руки.

Я сделал примитивный «наушник» из фанерки и кусочка ткани – так, как подсказывала логика и отчаяние.

Потом взял обрезок меди от Саввы и начал делать из него контакт – тонкий, пружинящий. Не знаю, насколько это выглядело умно, но выглядело очень старательно.

У меня не было батарейки.

То есть была – внутри телефона. Но я не решался её трогать: всё внутри неё казалось слишком опасным. А опасности у меня и так было достаточно.

Поэтому я начал с простого: приём.

Если где-то рядом есть искры – гроза, кузница, телеграф (если он тут вообще есть) – мой кривой детектор должен хотя бы дернуться.

Я протянул «антенну»: тонкую медную жилку под потолком сарая, закрепил её на гвоздь, второй конец – на землю (точнее, на влажный угол у стены, где земля была темнее).

Сел. Прижал самодельный «наушник» к уху.

Тишина.

Минуту. Две.

Я уже начал думать, что я просто сижу в сарае и слушаю собственное унижение, как вдруг снаружи далеко прогремел гром.

И в ту же секунду в «наушнике» что-то… щёлкнуло.

Слабо. Едва. Но щёлкнуло.

У меня внутри всё подпрыгнуло.

– Есть… – прошептал я. – Есть!

Я снова ждал. И снова гром. И снова – слабый треск.

Это было не радио. Это был шум мира. Но мир, оказывается, можно было слушать проводом.

Значит, можно слушать и людей.

Значит, можно слушать их.

Я уже собирался радоваться, как внезапно в треске на долю секунды мне показалось… слово.

Не звук. Не щелчок. А будто слог, прожеванный помехами.

«…при…»

Я замер.

Сердце стукнуло так, что я испугался: оно заглушит всё.

Ещё один треск.

«…ём…»

Я снял «наушник», посмотрел на него, как на живое существо.

– Вы… – прошептал я. – Вы правда там?

Ответа не было. Только гроза далеко за лесом.

Но мне хватило этого на весь день.

Потому что теперь цель перестала быть абстрактной.

Она стала слышимой.

И это была самая опасная вещь на свете: надежда.

После того «приёма», который мне послышался в треске, я стал смотреть на сарай Фёдора как на лабораторию. Не в смысле белых халатов и чистых столов – наоборот. В смысле: тут можно работать, и никто не ходит каждые две минуты с вопросом «а это зачем».

Хотя первый же вопрос прилетел утром.

Марья – жена Фёдора, низкая, крепкая, с руками, которые могли бы запросто согнуть гвоздь взглядом, – вошла в сарай, увидела натянутую под потолком медную жилку, банку с чем-то мутным и мой «наушник» на фанерке.

Она остановилась.

Перекрестилась.

И сказала ровно то, чего я ожидал и чего боялся:

– Ты, Лёша… ты это… не вздумай грозу звать.

– Я наоборот, – быстро сказал я. – Я её… слушаю.

Марья прищурилась так, будто «слушать грозу» – это ещё подозрительнее, чем «звать грозу».

– Слушает он… – буркнула она и, не уходя, добавила: – Фёдор сказал, ты у нас на хлебе. Так что к обеду воду принеси. И дров.

Я кивнул так послушно, будто всегда мечтал быть ответственным за воду и дрова в девятнадцатом веке.

Когда она ушла, я снова остался один со своей главной проблемой: у меня есть идея, но почти нет материалов.

Наушники – это хорошо. Магнит – отлично. Пара жилок меди – сокровище. Но радиоприёмник не соберёшь на «примерно» и «как-нибудь».

Мне нужно было:

Нормальная проволока.

Нормальная катушка.