Радио Паша - страница 6

Паша смеётся.

Я смеюсь.

– А иначе есть риск потерять бойца, выжившего на войне, – улыбается Паша.

И забивает финальный гвоздь:

– От спермотоксикоза!

Паша лежит на массажном столе.

Я работаю с культей.

Паша улыбается:

– А я думал, что ты не будешь со мной работать. Ну, типа, если мы друзья – то не имеешь внутреннего права меня массировать.

Я смеюсь. И начинаю напевать:

– Фантазёр! Ты меня называла! Фантазёр! Только этого мало!

Паша возмущается:

– Ну а чо?

– А то, – улыбаюсь я. – Какая-то кривая у тебя логика. Я когда пришла первый раз, ты только вышел от остеопата. Второй раз ты спал. Дальше – сам помнишь: «Девушка-Подольск, не приближайся – убьёт!».

Паша обескуражен:

– Все ходы записаны! Точно!

Мне грустно.

Я устала.

Я устала так, что улыбаться не хочется.

Хочу, чтобы война закончилась. Все вернулись домой. Светило солнце. И чтобы Паше сделали суперский протез.

– Слушай, – говорит Паша. – Не грусти. В жизни много радости и разочарований. Мы должны их проходить с высоко поднятой головой. Это жизнь, Ирин. Жизнь. Мы многое не хотели бы видеть, чувствовать, знать – но выбор за нами. Сейчас ты выбрала быть здесь. Правда же?

Я киваю. Шмыгаю носом.

Мне грустно. Накатило всё.

Эта осень и зима. Истории с фронта. Тревога за нашего друга Ваньку на фронте. Сколько их сейчас на фронте, Ваньков…

Я достаю телефон. Даю в руки Паше. Говорю:

– Вот так Ваньку на фронт провожали.

Из телефона звучит «Русская дорога», и голос Ванька над голосами друзей.

Природа на войне нам как родная мать,

Но есть время хорониться, а есть время наступать,

И вскоре объявились мы во вражьих городках,

И стали всё крушить вокруг, разбили в пух и прах!

Порвали на куски, измолотили в хлам,

И, добивая, объясняли стонущим врагам:

«Запомните загадочный тактический приём:

Когда мы отступаем – это мы вперёд идём!»

Я знаю всё наизусть. До миллиметра каждой секунды видео. Мне не надо смотреть в телефон. Всё перед глазами.

– Это очень сильно, такие проводы, – говорит Паша. – О таком и мечтать тяжело. Повезло Ваньку.

Мы молчим.

– А мы просто ехали в маршрутке в сторону фронта. На кисляке. Двадцать три человека.

– Что такое «на кисляке»?

– Грусть, тоска, уныние.

– Трезвые?

– Пополам. Я был трезвый.

– Это сентябрь был?

– Точно. Через неделю после мобилизации, 29 сентября, мы уже приняли первый бой.

– Больно? – уточняю я.

Паша морщится. Кивает.

– А что молчишь?

– А я помню, как ты работала с Галей. И говорила ей: «Дыши, Галя, дыши. Я точно знаю, у тебя нет осколочного ранения – потому дыши, отпускай боль». А у меня тут нет осколочного ранения. Вот и дышу, отпускаю. Ты же сделаешь, как лучше.

Я перемещаю руки на живот.

Паша морщится.

– Больно?

– Да. Тут ещё остался осколок. Наверное, после Нового года достанут.

Я мягко глажу живот. Ощущаю осколок.

Дышу. Вдох. Выдох.

Паша дышит. Вдох. Выдох.

Я хочу согнуть Паше ноги в коленях, сделать опору на пятки, чтоб расслабить живот.

Но глаза спотыкаются о культю.

Я злюсь на себя. И на войну. Забыла.

Война со всех сторон. Глаза натыкаются на культю. Руки – на осколки.

Паша видит моё отчаяние: