Читать онлайн Ирина Бугрышева - Радио Паша

Гомон, гогот, гвалт южного города. Я называла этот белый шум палаты № 4 – «Радио Паша».

Радио «Паша» не смолкало никогда.

С утра до вечера.

Возможно, оно не смолкало и ночью, но этого проверить я не могла.

Павел. Паша.

Паша умудрялся говорить со всеми сразу. С соседом по койке Андрюхой (оторвало руку, пять часов шёл до госпиталя с нестерпимой болью и кое-как наложенным жгутом на плече), с ютубом, с медсестрой, со мной. Попутно Паша болтал по телефону – похоже, с тремя абонентами зараз.

Паша хохотал, возмущался, в речи слышались солёные морские словечки, между ними проскакивали междометиями «Тю!» и «А шо такое?».

Паша был невыносим со своей бесконечной болтовней. Минут семь. Пока ты погружался в атмосферу палаты. Дальше было невыносимо без Паши. Смолкало Радио «Паша», и ты оглядывался – всё ли в порядке?

Столько было жизни в этом гомоне, в этой обезоруживающей улыбке и честности.

– Все знают официальную версию – спрыгнул с бэтээра, перелом ноги, – объяснял Паша. – И никто не понимает, почему тогда я лежу в госпитале в Питере. Никто ж не в курсе про ампутацию…

Паша – пулемётчик.

Я смотрю на него и всё понимаю.

Быстрый. Юркий. Меткий. Его хохоток, смелость и дерзость поддерживали многих на войне. Прикрывали. И спасали.

Паша молчит. Ничего не говорит про оторванную ногу. Я не спрашиваю.

Но я слышу Пашино «Тю!» – и сердце заходится.

«Тю!» – это голос из Таганрога. Нет, не так – Таханроха.

«Тю!» – это голос мальчишек из моего детства. Казаки-разбойники, догонялки, очереди за мороженым в парке и квасом – около кинотеатра «Родина».

«Тю!» – это босые пятки – так и сверкают вдали на чей-то выкрик: «Сейчас хлудину возьму!»

«Тю!» – это вызов жизни. И не с таким справлялись. Что уж тут.

Тю!..

Такими ногами, как у Паши, не по земле ходить. По горам скакать.

Но в Таганроге нет гор.

В Таганроге такие ноги нужны лазать по вишням и яблоням. Залезать на гараж, обрывая абрикосы и черешню. Сидя на раскалённой крыше – болтать ими в воздухе, с хохотом спуская вёдра с урожаем на землю: «Полундра! Принимайте!»

Бежать – и успеть! – на электричку.

Идти полчаса по мелкому Азовскому морю – пока не станет хотя бы по пояс.

Крутить педали велика. И жать педаль газа на мотоцикле – р-р-раз, и ты на другом конце города!

Я работаю с Димой. Начштаба батальона. Сегодня Дима самый тяжёлый в отделении: ампутация ноги, осколочные ранения в живот, таз – по всему телу.

Несколько операций. Перебитый седалищный нерв.

Дима военный до мозга костей. Воюет с 2014-го безостановочно. Луганск, Донецк, Сирия.

Вместе с Димой воюет жена Галя. Сейчас она сидит рядом и дышит вместе с Димой – и за Диму.

Он выжил. Теперь они вместе справятся со всем.

Дима лежит на койке. В серой пижаме – под цвет питерского дня. Лицо его тоже серое.

Но серый цвет обманчив. Дима сильный.

Он рассказывает, как много раз уходил от смерти.

– У кошки девять жизней. Я как кошка. Хотя понимаю, что много жизней уже израсходовал. В Сирии вообще не знаю, как выжил: бегу, пули свистят справа, слева, сверху, снизу; артиллерия работает. Добежал. Смотрю на себя и не верю – не ранен! Как так? Было же предчувствие. Уйму парней мы там потеряли – а я вернулся.

И в этот раз так же. Я выводил батальон из окружения. Сели на паром – уже, считай, в тылу. И тут ракета. Взрыв, темнота. Пять двухсотых, двадцать пять трёхсотых. Открываю глаза – вижу рядом свою ногу в берце. Перемотал культю жгутом. И понимаю вдруг про себя: я давно был к этому готов – остаться без ноги.

Дима лежит бледный. Поворачивается медленно. Сил у него ещё немного.

Дима лежит – огромный в моих глазах. В моих глазах у него на груди медали-ордена. И сил у него хватит на десятерых. Он ещё и не из таких переделок выходил.

Дышит глубоко. Спазм цепляется за все мышцы. Осколки не дают простроить импульсам правильные дорожки. Спотыкаются.

Дима дышит. Он выбрал жизнь. Вариантов нет.

– Дим, какой у тебя позывной?

– Бармак. Это фамилия деда. Сила моего рода.

Я думаю про силу русского духа. Не мифическую, из былин и сказаний. А ту, что у меня под руками.

Радио Паша трещит рядом. Трещит, как на Новом вокзале Таганрога.

Я сдаюсь.

– Паш, ты откуда?

Могла не спрашивать.

– Таханрох, – говорит Паша. И смотрит на меня хохочущими глазами. Будто могли быть сомнения.

Не было сомнений.

В моём таганрогском ДНК тут же всё всколыхнулось: бабушкин двор, соседи, друзья из класса, звон трамваев, шелуха семечек, трубы металлургического завода…

– Я тоже, – киваю я.

В следующую секунду Паша докладывает телефону:

– Слышь, кароч. Тут девушка пришла сейчас, массажистка. Тоже из Таханроха. Прикинь?

Я улыбаюсь глазами. Губами, кажется, тоже.

Дима дышит. Ему больно. Но сейчас ему легче.

…Легче, когда никто не смотрит в его боль – когда вокруг жизнь.

Я говорю Паше:

– У меня есть рассказ про Таганрог. Хочешь?

Паша кивает:

– Давай!

Дима дышит. Вдыхает жизнь. Выдыхает боль. Пробирается через портал войны.

Говорит про бой, где он заменил командира, про то, как выбирались из окружения. Что-то говорит про пятисотых.

Я переспрашиваю:

– Пятисотые?

– Дезертиры, – кивает Дима. – На любой войне такие есть. Начинается бой, и они бегут. Страшно. Не понимаю таких. Ладно, когда уже бой идёт, там правда страшно, там могу понять.

– А я не могу, – вступает Паша внезапно жёстко. – Перед боем – пусть валят, это ладно. Но когда я в бою луплю и понимаю, что сзади и слева я прикрыт двумя бойцами – я спокоен. А когда я оборачиваюсь и понимаю, что сзади никого – это трындец.

Кажется, Паша говорит другое слово.

Я вспоминаю «А зори здесь тихие»: Трусость, девчата, во втором бою только видно…

– Нет, – говорит Паша в трубку, – не надо! Ну что ты имеешь в виду? Что такое «самое необходимое»? Зубная щётка и паста? Всё есть. Нет, я не голый тут лежу. Да в смысле, откуда вещи?! Понятно, когда в реанимации лежал, был голый – а сейчас всё есть! Нормально одет. Штаны, футболки. Еда, питьё, открытки от детей, тапочки… В смысле, тапочек. Всё есть. Тут волонтёры. К нам приходят, делают массаж. Всё хорошо! Тю! Не надо ничего!

Паша заканчивает разговор и тут же, без паузы, говорит мне:

– Классный рассказ, спасибо. Я будто дома побывал. Особенно вот это…

Паша начинает читать вслух. И не может остановиться.

Моё сердце накрывает горячей волной: когда твой текст про Таганрог читают на таханрохском диалекте – это особенное счастье…

– Здесь – если веришь в Бога, впрочем, это неважно, – нужно носить очень тяжелый золотой крест. На очень толстой золотой цепи. Если такой крестик как у меня – на такой цепочке как у меня – это ни к селу, ни к городу. Таганрожцам вообще непонятно, как меня Бог заметит с таку-у-у-усеньким крестиком…

Он улыбается.

Я смотрю на него. У Паши обычный крестик. Но зато верёвочка завязана под горло – так, что не снимешь. Не потеряешь. Что бы ни случилось.

Не очень удобно делать массаж с такой веревочкой на шее. Зато Бог рядом, и не оставит ни при каких обстоятельствах.

Паша читает про мой Таганрог. И оказывается в своём Таганроге.

– Здесь полдвора засыпано сливами. Здесь ругаются соседи по утрам. По ночам – включают звёзды. Под звёздами очень вкусно есть арбуз и пить «Балтику». А ещё по ночам я ем виноград – на огромном блюде. И где-то далеко гавкают собаки. И темнота – выколи глаз. А потом звезды выключают и включают солнце. И утром только жестяные банки от вчерашнего пива напоминают, что «Балтика» – это там, где Балтика. И семь футов под килем – тоже там, а здесь – Таганрогский залив. Очень мелко: три часа – и всё по колено. У нас, конечно, есть пиво «Дон» и «Арсенальное». Только почему-то все пьют «Балтику»…

Паша замолкает. Хочет отложить телефон. Но не может: