Разрушить и спасти - страница 2

--

Кейн плакал. Ночами. В подушку. Тихо. Чтобы никто не слышал.А потом решил: он убьёт отца.Не из мести. Не из ненависти. Из расчёта. Холодного, точного, окончательного. Первого и единственного расчёта в его жизни. Потому что пока отец жив — мир не изменится. Потому что пока книга долгов существует — дети будут умирать. Потому что пока «Колыбель» стоит — удары сердца будут красть. Потому что кто-то должен это остановить.Но Кейн был слабым. Он не мог убить отца сам. Он даже нож держал неуверенно — руки дрожали, когда он пытался представить, как вонзает клинок в чужую плоть. Он не мог. Не умел. Не хотел.

И тогда он нашёл Мару.

Мара родилась в мире, который ещё умел улыбаться.Это было так давно, что она сама почти не верила, что это было с ней. Но помнила. Помнила дом с окнами — настоящими окнами со стеклом, пусть мутным, пусть треснувшим в углу, но через него проходил свет. Помнила мать, которая пекла хлеб по утрам, и запах дрожжей смешивался с запахом дождя. Помнила отца, который возвращался с работы усталым, но всегда находил силы подхватить её на руки и закружить по комнате, пока она визжала от восторга. Помнила брата — старшего, серьёзного, который учил её читать по вывескам на улицах, потому что книг у них не было.Она помнила зелёные яблоки. Отец любил кислые. Каждую субботу она ходила с матерью на рынок, и они покупали яблоки — твёрдые, зелёные, с блестящей кожурой. Мара несла их домой в плетёной корзине и по дороге съедала одно, самое маленькое, а потом врала, что оно упало.Ей было четырнадцать, когда всё кончилось.Мир и до этого был не идеальным — она знала, что за стенами их дома есть голод, есть злоба, есть люди, которые бьют своих детей и продают своих жён. Но это было далеко. Это было не с ней. Её мир пах хлебом, яблоками и дождём. Её мир умел улыбаться.А потом богиня смерти отвернулась от мира — и мир перестал быть цветным.Мара не видела её. Никто не видел. Но в ту ночь она проснулась от того, что её сердце пропустило один удар. Всего один. А потом забилось снова — но уже иначе. Будто в груди поселились часы, и кто-то снял с них защитный колпак. Она почувствовала, как её век утекает — тихо, ровно, как вода сквозь пальцы. Ей было четырнадцать, и она вдруг поняла, что умрёт. Не когда-нибудь. А точно. В определённый день, в определённый час, когда её сердце сделает последний удар и замолчит.Она не сказала родителям. Они тоже проснулись — она видела по их лицам. Но они молчали. В этом доме не принято было говорить о страшном. Мать утром испекла хлеб. Отец ушёл на работу. Брат ушёл в школу. Всё было как всегда — но уже не так. Тень проклятия легла на мир, и даже солнце казалось тусклее.А через три дня Мара пошла на рынок.Солнце стояло высоко — дурацкое, весёлое, жёлтое, будто не знало, что мир умирает. Она несла в корзине хлеб и зелёные яблоки — отец любил кислые. Дорога домой шла через рощу, где всегда пахло мокрой корой и прошлогодними листьями. Она знала эту дорогу наизусть — сто раз ходила по ней, и сто раз ничего не случалось.Она не услышала шагов.Только тяжёлую руку на рту. Только запах чужого пота и дешёвого вина. Только землю под спиной — холодную, влажную, с мелкими камешками, которые впивались в кожу. И боль. Такую, какой она не знала раньше. Такую, от которой хочется умереть сразу, но тело почему-то продолжает жить.Ей было четырнадцать.Он был старым. Очень старым — с морщинистым лицом, жёлтыми зубами и глазами, которые не видели в ней человека. Она узнала его потом — по слухам, по шёпоту на рынке. Ему было двести тридцать лет. Он начал убивать детей сразу после проклятия — потому что детские годы самые сладкие, они дольше согревают. Он забирал их удары сердца и становился сильнее, старше, страшнее. Он был одним из первых, кто понял, как работает проклятие. Одним из первых, кто перестал быть человеком.Он не убил её. Почему — Мара так и не поняла. Может, хотел, чтобы она жила и помнила. Может, просто забыл. А может, знал, что через девять месяцев она родит — и тогда он вернётся за новым, ещё более юным сроком. Он оставил её на земле — избитую, изорванную, пустую — и ушёл, насвистывая.Мара лежала в роще до темноты. Она не плакала. Она смотрела в небо — дурацкое, весёлое, жёлтое — и ждала, когда оно наконец погаснет. Оно не погасло. Мир не заметил, что с ней случилось. Мир вообще перестал замечать что-либо, кроме ударов сердца.Она вернулась домой к утру. Корзина осталась в роще — с хлебом и зелёными яблоками. Мать не спросила, где она была. Мать посмотрела на её лицо и всё поняла. Но в этом доме не принято было говорить о страшном. Мать просто обняла её и отвела в комнату. А через неделю умерла — сердце остановилось, сказали соседи. Мара знала: мать не смогла жить с тем, что случилось. Она выбрала остановиться.Отец умер через месяц. Брат — через два. Мара осталась одна в доме, который ещё пах хлебом, но уже не умел улыбаться.---Часть II. СветОна не хотела его. Первые три месяца беременности она пыталась избавиться от плода — пила отвары, которые ей давала старуха-травница, прыгала с лестницы, голодала, била себя в живот кулаками. Ребёнок не уходил. Он цеплялся за жизнь с таким упорством, что Мара почти зауважала его.Иногда по ночам она лежала в темноте, положив руки на живот, и чувствовала, как там что-то шевелится. Что-то живое. Что-то, что не просило, чтобы его рожали. Что-то, что просто хотело жить. И она думала: «Может, это знак. Может, это единственное, что у меня осталось».А потом вспоминала лицо того мужчины. Его жёлтые зубы. Его глаза. И ненавидела себя за то, что не может перестать думать о ребёнке как о своём.Она родила в подвале, одна, зажимая рот рукой, чтобы никто не услышал. Это было через год после проклятия — мир уже знал правила. Уже знал, что детские годы — самая лёгкая добыча. Уже знал, что рожать в таком мире — это преступление против собственного ребёнка. Но Мара не могла иначе. Ребёнок не уходил. Ребёнок хотел жить.Он вышел молча — только всхлипнул один раз, когда Мара перерезала пуповину кухонным ножом. Она подняла его на руки — крошечного, красного, смешного, с кулачками, которые сжимались в воздухе, будто он уже готов был драться за свою жизнь. И у него были глаза отца — того самого, двести тридцатилетнего мерзавца. Такие же светлые, почти белые, как у слепого.Мара посмотрела на него и впервые за год заплакала.Она назвала его Светом. Потому что в тот момент, когда она взяла его на руки, ей показалось, что в подвале зажглась свеча. Маленькая, слабая, дрожащая — но живая. Единственная свеча в мире, который давно погас.Свет рос тихим. Почти не плакал. Улыбался редко, но если улыбался — то так, что Мара забывала, зачем она вообще ненавидит этот мир. Он был послушным, ласковым, тёплым. Он тянул к ней руки, когда она возвращалась домой — с пустыми карманами, с кровью под ногтями, с очередной украденной жизнью за спиной. И она брала его на руки, и мир на мгновение становился цветным.Она убивала ради него. Воровала ради него. Отдавала последний кусок хлеба — и оставалась голодной, но счастливой. Она научилась слышать дыхание убийцы за двадцать шагов, научилась бегать так, что ветер свистел в ушах, научилась спать с ножом под подушкой и сыном на груди. Она меняла дома каждую неделю. Иногда — каждую ночь. Она знала: в этом мире за детьми охотятся все. И она была готова убить любого, кто посмотрит на Света слишком долго.Но она не была готова к тому, что произошло.