Разрушить и спасти - страница 3

---Часть III. Тесак.

Когда Маре было семнадцать, она украла тесак.Это была не кража ради выгоды — это была кража ради выживания. Мясник, у которого она его взяла, лежал в собственной крови на полу своей лавки, а его годы уже перетекали в чьи-то чужие жилы. Мара не стала искать убийцу. Она просто вошла в лавку, взяла с колоды самый большой тесак — тяжёлый, широкий, с деревянной рукоятью, отполированной ладонями мясника, — и ушла. Никто не обратил на неё внимания. В этом мире давно перестали замечать тех, кто не крадёт удары.Тесак был тяжёлым. Неудобным. Он не был изящным оружием — он был грубым, тупым с одного края и острым с другого, и он пах мясом и железом. Мара не умела фехтовать. Она не умела танцевать с ножами, как танцевала Тиша, та девочка с кукольным лицом, о которой она услышит позже. Мара умела только одно: бить. Со всей силы. Со всей яростью, которая накопилась в ней за годы — за ту ночь в роще, за мать, которая умерла от горя, за отца, который не смог жить, за брата, который ушёл в мир и не вернулся, за каждый день, который она провела, прячась, голодая, дрожа.Тесак стал продолжением её рук. Продолжением её ярости.Первым она убила мужчину, который попытался отнять у неё Света на рынке. Тот схватил мальчика за руку, потянул к себе, и Мара — не думая, не рассчитывая, не строя планов — просто ударила. Тесак вошёл ему в шею с такой силой, что почти отсёк голову. Кровь ударила фонтаном, залила ей лицо, руки, грудь, и Свет, который стоял рядом, закричал — не от страха, а от неожиданности.Мара стояла над телом, тяжело дыша, и смотрела на кровь на своих руках. Она не чувствовала ничего. Ни отвращения, ни раскаяния, ни даже облегчения. Только ярость — глухую, ровную, как гудение в ушах. Эта ярость стала её топливом. Она жгла её изнутри, не давала спать, не давала остановиться. И Мара не хотела останавливаться.Она убивала тесаком — грубо, быстро, без жалости. Она не забирала удары у своих жертв. Не хотела. Пусть их годы сгорают вместе с телами. Она не хотела становиться сильнее. Она хотела только одного: чтобы те, кто охотится на детей, перестали существовать. Чтобы каждый, кто поднимет руку на ребёнка, знал: за ним придёт женщина с тесаком. И она не будет спрашивать.Свет рос рядом с этим. Он видел кровь на её руках. Видел, как она точит тесак по вечерам. Видел, как она уходит — и возвращается. Он не боялся. Он смотрел на неё своими светлыми глазами и улыбался. И иногда — Мара замечала это с ужасом — в его улыбке было что-то взрослое. Что-то, что понимало больше, чем должно было понимать в три года.— Мама, — сказал он однажды, — ты убиваешь плохих людей?— Да, — ответила Мара.— Хорошо, — сказал Свет. — Пусть они не приходят.И Мара поняла: он всё видит. Он всё знает. Он растёт в мире, где убийство — это норма, и он уже это принял. Это было страшнее любого проклятия.---Часть IV. Ночь, когда всё кончилосьСвету было три года.Они жили в подвале старого дома на краю города — в месте, где никто не ходил, где пахло сыростью и мышами, где можно было спрятаться от чужих глаз. Мара спала чутко, как зверь. Каждый шорох, каждый скрип, каждый вздох ветра за стеной — она слышала всё. Она знала: рано или поздно они придут. Вопрос был только в том, когда.Они пришли на рассвете.Мара проснулась от того, что дверь подвала открылась. Не выбили — открыли тихо, аккуратно, будто входили в дом, а не в логово. Их было двое: высокий мускулистый мужчина с холодными глазами и его напарник — помельче, с кривой усмешкой и ножом на поясе. Мара узнала первого сразу. Это был тот самый мужчина. Двести тридцать лет. Жёлтые зубы. Глаза, которые не видели в ней человека.Он пришёл за ребёнком.— Ты долго пряталась, — сказал он. — Я почти забыл о тебе. Но потом вспомнил. Ты была сладкой. Наверное, и сын твой сладкий.Мара вскочила. Она схватила тесак — тот самый, с деревянной рукоятью, отполированной ладонями мясника, — и встала между ним и кроватью, где спал Свет.— Не подходи, — сказала она.Мужчина засмеялся. Он даже не достал оружия — просто швырнул её об стену, так что у неё хрустнули рёбра, и прошёл к кровати. Мара ползла за ним по полу, волоча сломанные пальцы, кусала его за ногу, царапала, кричала. Он ударил её в лицо — один раз, второй, третий — и она замолчала, потому что не могла больше говорить.Он поднял Света с кровати. Мальчик проснулся и смотрел на него своими светлыми глазами — испуганно, но без слёз. Он не плакал. Он никогда не плакал.— Красивый мальчик, — сказал мужчина. — Лет на семьдесят потянет. А может, и на все сто.Он ударил Света — один раз, между лопаток, с такой силой, что мальчик даже не закричал. Только хрипнул и обмяк. Кровь потекла по простыням — тёмная, густая, слишком много для трёхлетнего тела.— Ещё жив, — усмехнулся мужчина. — Крепкий. Но я заберу его годы, когда он умрёт. А ты посмотришь.Они ушли. Потому что знали: раненый ребёнок не выживет. Им оставалось только ждать.---Часть V. Нож, который не хотел опускатьсяМара подползла к кровати. Свет был ещё в сознании — чуть-чуть. Он смотрел на неё своими светлыми глазами и шевелил губами. Она наклонилась и услышала:— Мама… больно…И тогда внутри неё что-то сломалось. Не заплакало. Не закричало. Сломалось — как сухая ветка, которую перегибают через колено. И из этого излома вытекла не боль, а холодная, чистая, как лёд, решимость.Она знала, что будет дальше. Свет умрёт через час, может, через два. Мужчина вернётся — или пришлёт кого-то другого — и заберёт его годы. Семьдесят лет. Может, сто. Он станет сильнее. А Свет исчезнет. Навсегда. И никто не отомстит.Кроме неё.Только если… если она сделает это сама.Если она убьёт Света, годы перейдут к ней. Она станет сильнее. Быстрее. Семьдесят лет в теле восемнадцатилетней девушки — это оружие. Оружие, которое она сможет направить против всех. Против того мужчины. Против его напарника. Против каждого, кто смотрел на её сына как на добычу.Но для этого она должна убить собственного ребёнка.Мара взяла тесак. Тяжёлый. Широкий. С деревянной рукоятью. Она держала его в руках и смотрела на Света. Он лежал на кровати — маленький, бледный, с кровью на губах — и смотрел на неё. Ждал. Он всегда ждал её. Он всегда верил, что она придёт и всё исправит.Она не могла.Она опустила тесак. Потом подняла снова. Потом снова опустила. Её руки дрожали. Всё её тело дрожало. Она стояла над сыном с тесаком в руках и не могла решиться. Не могла. Не могла. Не могла.Она вспомнила, как он родился — молча, с кулачками, сжимающимися в воздухе. Как она впервые взяла его на руки и почувствовала, что в подвале зажглась свеча. Как он улыбался ей — редко, но так, что она забывала, зачем ненавидит этот мир. Как он тянул к ней руки, когда она возвращалась домой. Как она отдавала последний кусок хлеба, чтобы он не голодал. Как он сказал: «Пусть плохие люди не приходят». Как он смотрел на кровь на её руках — без страха, с доверием. С любовью.Она вспомнила всё — и это было хуже, чем нож в сердце.Она села на пол рядом с кроватью. Тесак выпал из её рук. Она обхватила колени руками и закачалась — вперёд-назад, вперёд-назад — как в детстве, когда мать пела ей колыбельные. Она не плакала. Она не могла плакать. Она просто качалась и смотрела в стену, и время шло, и Свет умирал, и она знала это, и не могла ничего сделать.Прошёл час. Может, два. Свет уже почти не дышал. Его глаза были полузакрыты. Кровь на губах запеклась. Он был ещё жив — но едва-едва. Мара слышала, как его сердце бьётся — медленно, тихо, как часы, которые забыли завести. Каждый удар был слабее предыдущего. Каждый удар мог стать последним.И тогда Свет открыл глаза.Он посмотрел на неё — долгим, ясным, взрослым взглядом. И сказал — тихо, почти шёпотом:— Мама. Сделай это.Мара замерла.— Что? — прошептала она.— Я слышал, — сказал Свет. — Они говорили. Они вернутся. Они заберут меня. — Он сглотнул, и на его губах выступила новая кровь. — Не отдавай меня им. Пожалуйста.— Свет…— Ты же сильная, — сказал он. — Ты же мама. Ты всех победишь. Только… только не отдавай меня им.Он смотрел на неё своими светлыми глазами — глазами того мужчины, глазами её кошмара, глазами её сына. И улыбался. Так же, как всегда. Так же, как в подвале три года назад.— Я тебя люблю, — сказал он. — Ты самая лучшая. Ты не бойся. Я не боюсь.Мара закричала.Она кричала так, что стены подвала задрожали. Она кричала так, что где-то наверху, на улице, люди остановились и прислушались. Она кричала так, что сорвала голос — и потом ещё долго не могла говорить. Она кричала не от боли. Не от ярости. От чего-то большего — от чего-то, что не имеет названия. От того, что рвётся в груди, когда ты должна выбрать между двумя невозможностями. От того, что делает человека человеком — и одновременно отнимает у него всё.Она взяла тесак.Её руки больше не дрожали. Не потому, что она перестала бояться. А потому, что бояться было уже нечего. Всё, чего она боялась, уже случилось. Всё, что она любила, уже умирало. Оставалось только одно: не отдать его им.Она наклонилась над сыном. Поцеловала его в лоб — холодный, влажный от пота. Он пах молоком и кровью. Он пах домом, которого у неё никогда не было. Он пах жизнью, которую она не могла ему дать.