Разрушить и спасти - страница 5

Когда всё кончилось, она вышла на улицу. Был рассвет — дурацкий, весёлый, жёлтый. Такой же, как в тот день, когда она шла с рынка, неся в корзине зелёные яблоки.

Мара посмотрела на небо и не заплакала.

Она больше не умела плакать.

Она умела только убивать.

---

Часть VII. После

Говорят, она стала одной из страшнейших убийц этого мира. Говорят, она ходила с большим тесаком — тяжёлым, широким, с деревянной рукоятью, отполированной ладонями мясника, — и никогда не брала удары сердца у детей. Говорят, она убивала только тех, кто охотился на детей, — и делала это так грубо, так яростно, что даже бывалые убийцы отводили глаза. Говорят, она не пряталась. Не крадучись. Просто входила — с тесаком на плече, с кровью на руках — и била. И била. И била.

Говорят, она искала четвёртых. Тех самых, из пророчества. Четверо легенд, что уничтожат и спасут этот мир. Она не знала, кто они. Не знала, где их искать. Но она знала: если они существуют, они тоже кого-то потеряли. Они тоже убили кого-то, кого любили. Они тоже больше не умеют плакать.

-

---

Мара была легендой — не той, из пророчества, а другой. Живой. Страшной. Она охотилась на людей из «Колыбели» — выслеживала их, находила, убивала. Говорили, что она потеряла сына. Говорили, что она убила его сама, чтобы его удары сердца не достались чудовищу. Говорили, что с тех пор она не плачет — только убивает. Говорили, что у неё большой тесак — тяжёлый, широкий, с деревянной рукоятью, отполированной ладонями мясника, — и что она не прячется, не крадётся, а просто входит и бьёт. И бьёт. И бьёт.Кейн нашёл её через слухи — через шёпот на рынке, через имена, которые называли в темноте. Он знал, где она живёт. Знал, когда она возвращается. Знал, что она придёт за его матерью.Он ждал.Это случилось ночью — холодной, сырой, с ветром, который выл в щелях дома, как голодный зверь. Кейн лежал в своей комнате, не спал. Он слышал, как Мара вошла в дом — тихо, как тень. Как она прошла по коридору. Как открыла дверь в комнату матери. Как мать проснулась — и не успела крикнуть.Кейн слышал всё. Он всегда слышал всё. Но не двинулся с места. Не закричал. Не позвал на помощь. Он просто лежал и слушал, как умирает его мать — женщина, которая не замечала его, которая убивала детей, которая была частью «Колыбели». Он не чувствовал горя. Не чувствовал радости. Только пустоту — и тихое, ровное биение своего слабого сердца.А потом он встал. Взял тетрадь. И пошёл в комнату матери.Мара стояла над телом — с тесаком в руке, с кровью на лице, с глазами, которые не выражали ничего. Она обернулась, когда он вошёл. Её рука дёрнулась — instinct, привычка, — но она не ударила. Она увидела мальчика. Слабого. Бледного. С тетрадью в руках. И слёзы текли по его лицу — тихо, беззвучно, как дождь по стеклу.Кейн не смотрел на неё. Он смотрел на мать. А потом опустился на колени рядом с телом — и начал писать.Мара стояла и смотрела. Она хотела убить его — свидетелей не оставляют. Но что-то в его движениях — медленных, осторожных, будто он боялся потревожить мёртвую, — остановило её. Она подошла ближе. Заглянула через его плечо.На странице были имена. Много имён. Мелкий почерк, ровные строчки. И молитвы — на полях, между именами, внизу страницы. «Прости меня. Прости нас. Пусть они не помнят боли. Пусть они простят нас». Слёзы капали на чернила и размывали их. Кейн писал и плакал. Писал и плакал. И не останавливался.Мара прочитала. Все имена. Все молитвы. Она увидела имена детей — тех самых, которых убивали его родители. Увидела имена стариков, женщин, мужчин — всех, чьи удары сердца забрали в «Колыбели». Увидела, как он записывал каждое имя — чтобы помнить. Чтобы не забыть. Чтобы кто-то — хоть кто-то — помнил, что они были.И тогда Мара заплакала.Не от горя. От счастья. Впервые за много лет — от счастья. Потому что в этом мире, где каждый удар сердца был краденым, где каждый убивал, где дети рождались, чтобы умереть, — в этом мире остался человек, который тоже делал что-то. Что-то маленькое. Что-то бесполезное. Что-то, что не меняло мир. Но что-то. И этот человек плакал. Как она когда-то. Как она больше не умела.Она опустилась на колени рядом с ним. Положила тесак на пол. И сказала:— Как тебя зовут?— Кейн.— Кейн, — повторила она. — Ты знаешь, кто я?— Да, — сказал он. — Ты — та, что убила сына. Ты — та, что охотится на «Колыбель». Я искал тебя.Мара молчала. Она смотрела на него — на его слабые руки, на его бледное лицо, на его глаза, которые были слишком добрыми для этого мира. И ждала.— Я не могу убить отца сам, — сказал Кейн. — Я слабый. Я боюсь. Я даже нож держу неуверенно. Но я знаю всё — где он спит, когда он один, как он охраняет книгу. Я могу провести тебя. Я могу предать его с той стороны, с которой он не ждёт. Только… только убей его. Пожалуйста. Не ради меня. Ради всех, кого он убил. Ради всех, кого он ещё убьёт.Мара смотрела на него долгим, странным взглядом. А потом сказала:— Нет.---Часть IV. Недоверие— Почему? — спросил Кейн.— Потому что ты — его сын, — сказала Мара. — Потому что ты живёшь в его доме. Потому что ты ешь его хлеб. Потому что, может быть, ты — приманка. Может быть, твоя тетрадь — это ложь. Может быть, ты просто хочешь заманить меня в ловушку.Кейн не обиделся. Он не удивился. Он просто кивнул — как будто ждал этого.— Я понимаю, — сказал он. — Я бы тоже не поверил.Он закрыл тетрадь. Встал. И вышел из комнаты — оставив Мару над телом его матери.Она не убила его. Не могла. Что-то в нём — что-то слабое, доброе, чужое — остановило её. Но и не поверила ему. Не могла. Слишком много раз её предавали. Слишком много раз люди говорили ей «помоги», а потом вели в ловушку. Слишком много раз она видела, как добрые глаза скрывают злые сердца.Она ушла в ту же ночь. Но недалеко. Она осталась в городе — наблюдала. Ждала. Проверяла.---Первые три дня Кейн не подходил к ней. Он жил своей жизнью — тихой, незаметной, слабой. Он ходил по улицам, кормил собак, приносил воду старикам. Он записывал имена в тетрадь — каждую ночь, как всегда. Он плакал — каждую ночь, как всегда. И он не искал Мару. Не звал. Не умолял.На четвёртый день Мара сама пришла к нему.Она нашла его в подвале — в старом доме на краю города, где он прятался от отца. Он сидел на полу, с тетрадью в руках, и писал. Слёзы текли по его лицу — тихо, беззвучно. Он не заметил, как она вошла.— Почему ты не убил меня? — спросила Мара.Кейн поднял голову. Посмотрел на неё — без страха, без удивления. Просто посмотрел.— Потому что ты убила мою мать, — сказал он. — И я не знаю, должен ли я тебя ненавидеть. Она была чудовищем. Она убивала детей. Но она была моей матерью. И я не знаю, что я должен чувствовать. Я просто… я просто пишу.— Ты пишешь имена.— Да.— Зачем?— Чтобы не забыть. Чтобы они не исчезли. Чтобы кто-то — хоть кто-то — помнил, что они были.Мара молчала. Она смотрела на него — на его слабые руки, на его бледное лицо, на его глаза, которые были слишком добрыми для этого мира. И понимала: он не лжёт. Он не мог лгать. Он был слишком слабым для этого.— Ты говорил, что можешь провести меня к отцу, — сказала она. — Это правда?— Да.— Почему ты хочешь его убить?— Потому что пока он жив — мир не изменится. Потому что пока книга долгов существует — дети будут умирать. Потому что кто-то должен это остановить. А я… я не могу. Я слабый. Я боюсь. Я даже нож держу неуверенно. Но я могу помочь тебе. Я могу предать его с той стороны, с которой он не ждёт.Мара смотрела на него долгим, странным взглядом.— А если ты меня предашь? — спросила она. — Если ты за одно с отцом? Если твоя тетрадь — просто приманка?Кейн не ответил сразу. Он достал тетрадь. Открыл её. И протянул Маре.— Прочитай, — сказал он. — Все имена. Все молитвы. Если ты найдёшь хоть одно слово лжи — убей меня. Я не буду сопротивляться. Я не умею.Мара взяла тетрадь. Она читала долго — час, два, три. Она перелистывала страницы, вглядывалась в мелкий почерк, читала молитвы на полях. Она видела имена детей, которых убивали его родители. Видела имена стариков, женщин, мужчин. Видела, как он записывал каждое имя — чтобы помнить. Чтобы не забыть. Чтобы кто-то — хоть кто-то — помнил, что они были.Она не нашла лжи. Ни одного слова.Она закрыла тетрадь. Вернула её Кейну. И сказала:— Хорошо. Я тебе верю.---Часть V. ДовериеНо доверие не пришло сразу. Оно росло медленно — как росток сквозь трещину в камне. Как что-то слабое, но живое, что не хочет умирать.Мара не оставила Кейна. Но и не доверяла ему. Она проверяла его каждый день — задавала вопросы, на которые не было ответов, ставила в ситуации, из которых не было выхода. Она хотела увидеть, как он сломается. Как покажет своё истинное лицо. Как предаст.Кейн не ломался. Он отвечал — тихо, честно, без страха. Он не пытался её обмануть. Не пытался произвести впечатление. Он просто был собой — слабым, добрым, чужим. Он кормил собак. Приносил воду старикам. Записывал имена. Плакал ночами. И не просил ничего взамен.Однажды Мара сказала ему:— Ты странный.— Почему?— Ты добрый. В этом мире никто не добрый. Это… неправильно. Как будто ты родился не здесь. Как будто ты родился до проклятия.Кейн улыбнулся — впервые за много дней. Улыбка была слабой, бледной, но настоящей.— Может, и родился, — сказал он. — Только не помню.Мара смотрела на него и чувствовала, как что-то внутри неё — то самое, что она считала мёртвым, — шевельнулось. Как будто хотело вырваться. Как будто хотело сказать что-то.Она не слушала. Она давно научилась не слушать.