— Прости меня, — прошептала она. — Прости. Прости. Прости.
Свет улыбнулся — в последний раз. И закрыл глаза.
Мара подняла тесак.
Она не помнила, как опустила его. Не помнила, как лезвие вошло в маленькую грудь. Не помнила, как кровь залила её руки, лицо, колени. Она помнила только одно: как годы вливаются в неё. Не сразу — сначала волной тепла от груди к животу, потом — холодом от живота к пальцам. Семьдесят лет чужой жизни поселились в её груди, смешиваясь с собственной болью. Она забрала у сына всё, что у него было. Всё, что он не успел прожить. Всё, что тот мужчина хотел забрать себе.
Она убила сына.
И в тот же миг перестала быть тем, кем была раньше.
---
Часть VI. Та, что убила сына
После той ночи Мара не плакала. Никогда.
Она похоронила Света в роще — там, где когда-то шла с рынка с корзиной зелёных яблок. Выкопала могилу руками, потому что у неё не было лопаты. Положила его в яму, укрыла землёй, сверху набросала прошлогодних листьев. Она не сказала над ним ни слова. Не могла. Слова застряли в горле, как кость.
А потом взяла тесак и пошла искать того мужчину.
Она выследила его через три дня. Нашла в таверне — он пил вино и хвастался приятелям, как скоро станет ещё на сотню лет старше. Мара вошла через дверь. Не прячась. Не крадучись. Просто вошла — с тесаком на плече, с кровью сына на руках, с яростью, которая жгла её изнутри, как раскалённый уголь.
Люди в таверне замолчали. Кто-то засмеялся — девчонка, восемнадцать лет, против двухсоттридцатилетнего убийцы? Смешно.
Он не успел даже встать.
Мара ударила его тесаком — раз, другой, третий. Она не целилась. Не рассчитывала. Она просто била — со всей силы, со всей яростью, которая накопилась в ней за годы. Тесак входил в его тело, как в мягкое масло, и выходил, и входил снова, и кровь летела во все стороны, и люди в таверне разбегались, крича, а Мара всё била и била, пока от мужчины не осталось ничего, что можно было бы узнать.
Она убивала его долго. Очень долго. Так долго, что рукоять тесака стала скользкой от крови, и ей пришлось перехватить его двумя руками. Она не смотрела на его лицо. Она смотрела на свои руки — на кровь, которая была не только его. На кровь Света, которая всё ещё была на её ладонях. Она хотела смыть её. Смыть этой кровью. Заменить одну кровь другой. Но не могла. Кровь Света была глубже. Она была под кожей. Она была в костях.
Когда всё кончилось, Мара выпрямилась. Она тяжело дышала. Тесак дрожал в её руках — или это дрожали её руки. Она не знала. Она уже ничего не знала.
Она не забрала его годы — не хотела. Пусть сгорают вместе с телом.
Напарника она нашла на следующий день. Тот был умнее — пытался бежать, нанял охрану, спрятался в подземелье. Мара убила всех, кто встал между ними. Двенадцать человек за одну ночь — тесаком, грубо, быстро, без жалости. Она не помнила их лиц. Она помнила только Света.
Когда она наконец добралась до напарника, тот стоял на коленях и молил о пощаде.
— Твой сын всё равно бы умер, — хрипел он. — Я тут ни при чём. Я просто смотрел.
— Я тоже буду просто смотреть, — сказала Мара.
Она связала его. Влила в рот зелье, которое не даст умереть от потери крови. И начала резать тесаком. Медленно. Кусочек за кусочком. Она хотела, чтобы он прожил каждый миг того, что чувствовал Свет. Она хотела, чтобы он запомнил её лицо — так же, как она запомнила лицо того мужчины.
Он умер через семь часов. Мара сидела рядом и не отводила глаз. Она хотела запомнить каждое его движение. Каждый звук. Каждую гримасу боли.
