Седьмая строка - страница 7

Она шла по коридору и репетировала. Внутри, в голове, где её никто не слышал, она уже десять раз произнесла всё, что собиралась сказать. Холодно и остроумно. С лёгкой насмешкой, чтобы в любой момент можно было сделать вид, что это шутка. Знаешь, Реддл, ты оказался терпимым собеседником. Или: Я бы не возражала, если бы мы продолжили эти занятия. Фразы были безупречно правильными и совершенно пустыми.

Она открыла дверь, и все десять репетиций рассыпались.

Он сидел на подоконнике, подтянув одно колено к груди, и смотрел на потоки воды по стеклу. Не читал, не писал, не мерил кого-нибудь оценивающим взглядом. Просто сидел. Свеча на соседней парте отбрасывала дрожащий свет на его лицо, и в этом свете он выглядел моложе и уязвимее, чем днём: не будущим великим волшебником, а обычным мальчишкой, у которого за окном идёт дождь и которому некуда идти.

Он обернулся на звук. Лицо сразу собралось, словно захлопнулась створка.

— Белла.

— Том.

Она впервые назвала его по имени, и по тому, как едва заметно изменился его взгляд, поняла, что он услышал это так же остро, как услышала она.

Она закрыла дверь. Подошла к парте напротив и села, положив сумку на колени, потому что нужно было куда-то девать руки. Некоторое время они молчали, и дождь за окном стучал всё настойчивее.

— Ты хотела что-то сказать, — заметил Том. Не вопрос.

— Нет.

— Ты репетировала это по дороге сюда. У тебя всегда напряжена линия челюсти, когда ты репетируешь.

Она вспыхнула, возмущённая и польщённая одновременно. Он замечал. Он тоже замечал, и от этой мысли внутри что-то оборвалось, как струна.

— Ладно, — сказала она резко. — Ладно. Хорошо.

Она встала. Ей нужно было стоять, потому что слова, которые она собиралась произнести, нельзя было говорить сидя, не глядя в глаза. Она подошла к окну, остановилась в двух шагах от него и сложила руки перед собой, сжав пальцы так сильно, что побелели костяшки.

— Я не умею это делать, — сказала Беллатриса. — Я никогда этого не делала. Мне всегда говорили, что в таких случаях нужно ждать. Что тот, кто должен сказать первым, скажет сам. Но ты не скажешь, правда? Ты не из тех, кто говорит.

Он молчал. Он смотрел на неё, и она видела, как в его глазах что-то быстро, почти незаметно перебирается и взвешивается, словно он решал сложную задачу.

— Я думаю о тебе, — продолжила она, и голос на этих словах предательски дрогнул, но она не остановилась. — Всё время. Это глупо и неудобно, и мне это не нравится. Я просыпаюсь и думаю: «Увижу ли его». Я иду по коридору и думаю: «Вдруг он там». Я прячусь за книгами и читаю одну и ту же страницу по три раза, потому что слышу, как ты переворачиваешь листы за соседним столом. Это ужасно, Том. Я никогда ничего подобного не чувствовала, и не хочу этого чувствовать, и всё равно…

Она замолчала. Воздух в классе вдруг стал плотным, словно перед грозой, хотя гроза бушевала снаружи.

— Мне не нужно, чтобы ты отвечал, — сказала она тише. — Я просто хотела, чтобы ты знал.

Тишина тянулась мучительно долго.

* * *

Том никогда не думал, что услышит такие слова.

Он знал, как с ним разговаривают люди. Он знал уважение, страх, расчётливое заискивание, лесть, зависть. Он умел распознавать каждое из этих чувств за один взгляд и использовать их так же, как использовал любые другие ресурсы. Но в том, что сказала Беллатриса, не было ни одного из них. Она стояла перед ним, бледная от волнения, с побелевшими пальцами, и говорила то, что, он был уверен, ей самой обошлось дороже любого проклятия, и просила у него только одного: чтобы он знал.