Седьмая строка - страница 6

— Тогда мне нужен кто-то, кто пойдёт со мной, — сказал Том. Он не смотрел на неё, и она поняла, что это тоже было непросто для него. — Не последователь. Не тот, кто кивает и повторяет мои слова. Тот, кто может возразить. Кто видит иначе. Кто не побоится сказать, когда я ошибаюсь.

— Я не умею молчать, — предупредила она.

— Я заметил, — сказал он, и теперь улыбка была настоящей.

Она улыбнулась в ответ, не думая, и не сразу поняла, что улыбается.

Они ещё долго стояли на башне, пока ветер не стал совсем ледяным. Они говорили обо всём подряд: об амбициях, о запретных книгах, о том, как приятно, наверное, однажды войти в зал и знать, что тебя никто не посмеет остановить. Она рассказывала про сестёр, он про приют, но коротко и осторожно, как человек, идущий по тонкому льду. Она не стала расспрашивать. Она чувствовала: если надавить, он закроется навсегда.

Уже перед самой лестницей он остановился и сказал, не оборачиваясь:

— Белла.

— Да?

— Я никому этого не говорил. Про Статут, про мир, про всё это.

— Я знаю, — сказала она. И, помолчав, добавила то, что отозвалось в ней самой неожиданной теплотой: — Теперь мы оба знаем.

Это «мы» повисло между ними в холодном воздухе, как слово, которое нельзя забрать обратно. Она спускалась по лестнице, держась за стену, потому что ноги почему-то были непослушными, и думала, что впервые в жизни не одна в своей мечте.

Она не заметила, что он ни разу не рассказал ей, чего хочет на самом деле. Она слышала только то, что хотела услышать.

Прошло три недели с той ночи на Астрономической башне, и Беллатриса с ужасом обнаружила, что считает дни.

Не то чтобы она хотела считать. Это происходило само, как биение пульса: утром она открывала глаза и первым делом думала, увидит ли его сегодня, потом злилась на себя за эту мысль, потом шла в Большой зал с самым безразличным лицом, на какое только была способна, и всё равно находила его взглядом за слизеринским столом ещё до того, как успевала сесть.

Он всегда сидел спиной к стене.

Она тоже.

Раньше она ловила себя на том, что подмечает в людях лишь изъяны: чужую неловкость, дешёвую мантию, неудачную фразу. Теперь она подмечала мелочи совсем иного рода. Как он слегка наклоняет голову, когда слушает что-то по-настоящему интересное. Как перо в его пальцах никогда не дрожит, даже когда профессор Слизнорт расхваливает его перед всем классом, а вот в уголке рта проступает напряжение, едва уловимое, как трещина в тонком льду. Как он замолкает на полуслове, если рядом оказывается кто-то из тех, кому не следует слышать лишнего.

В этих мелочах было что-то опасное, потому что мелочи нельзя было подделать. Блеск, силу, холодное остроумие можно изобразить. А вот привычку закрывать дверь тихо, чтобы не разбудить соседа по спальне, или то, как он однажды, думая, что его никто не видит, поправил упавший на пол чужой плащ на крючке, она никак не могла бы придумать.

Она не собиралась влюбляться. Влюблённость в её семье считалась болезнью слабых, чем-то вроде насморка: неприятным, но недостойным серьёзного отношения. Её сёстры вышли бы замуж за тех, кого им выберут, и привыкли бы, и считали бы это нормой. Беллатрисе привыкать не хотелось.

В четверг вечером шёл дождь, тяжёлый, осенний, с тем сырым запахом камня и мокрых листьев, который проникает даже сквозь самые толстые замковые стены. Она заранее знала, где его найдёт: в пустом классе трансфигурации, где они уже несколько раз сидели допоздна, споря над одной и той же схемой. Мелом по доске, перьями по пергаменту, иногда просто взглядами поверх раскрытых книг.