заметил он однажды и отвернулся, раздосадованный.
В пятницу вечером он нашёл её в пустом классе трансфигурации. Она стояла у доски и перечёркивала мелом схему, нарисованную профессором, потом рисовала свою, лучше, и снова перечёркивала. На столе лежала открытая тетрадь с таким мелким и ровным почерком, что в нём чувствовалась привычка прятаться.
Он остановился в дверях и дождался, пока она его заметит. Она заметила сразу: плечи вздрогнули едва заметно, но она не обернулась.
— Тебе что-то нужно, Реддл?
— Ты оставила кое-что в библиотеке.
Он достал из кармана зелёную закладку и положил на ближайшую парту.
Мел замер в её пальцах. Она стояла к нему спиной ещё несколько секунд, и он видел, как напряглась линия её шеи, как будто она решала, повернуться или нет. Потом она повернулась.
Лицо её было совершенно спокойным. Только глаза выдавали: тёмные, внимательные, настороженные, как у зверя, который не знает, поймали его или отпустили.
— Спасибо, — сказала она ровно.
— Ты слышала, — сказал он. Не вопрос.
Пауза. Мел тихо щёлкнул о край доски.
— Слышала, — ответила она.
Он ожидал чего угодно: оправданий, ложного удивления, колкости. Она не сделала ничего из этого. Просто смотрела на него, прямо и открыто, и в этом взгляде не было ни насмешки, ни жалости. Жалость он бы не простил.
— Почему ты никому не сказала? — спросил он.
— Не было причин.
— Это не ответ.
Она чуть склонила голову. На её губах мелькнуло что-то похожее на улыбку, короткую и неожиданно настоящую.
— Потому что это было правдой, — сказала она тихо. — Правдой, которую ты говорил себе. Таких слов нельзя красть. — Помолчала и добавила: — А ещё потому что я знаю, каково это: когда тебя не видят.
Он молчал. Он не любил, когда его выбивали из равновесия, и не привык, чтобы это делали так спокойно.
— Ты читала Гарпера по остаточной магии? — спросил он наконец, потому что нужно было сказать что-нибудь другое, пока слова не стали слишком личными.
Её глаза блеснули.
— Читала. Он ошибается в третьей главе.
— В третьей?
— В третьей, — подтвердила она, повернулась к доске и подняла мел. — Подойди, покажу.
Он подошёл. Остановился ровно в шаге от неё, чтобы между ними оставалось расстояние, которое можно было назвать приличным. Она не обернулась, но он заметил, как чуть дрогнула её рука, когда он оказался рядом, и мел оставил на доске лишнюю линию.
Они стояли и спорили о магических потоках до тех пор, пока за окном не погас закат и свечи в коридоре не зажглись сами собой.
Идя потом в подземелья, Том впервые подумал о ней не как о Блэк, не как о сопернице и не как о предсказуемой величине. Он подумал о ней как о зеркале: оно показывало его таким, каким никто никогда его не видел, и при этом молчало.
Он ещё не знал, что зеркало, в которое смотришь слишком долго, начинает смотреть в ответ.
Беллатриса не планировала подниматься на Астрономическую башню в ту ночь. Она вообще редко что-нибудь планировала, когда дело касалось порывов, и поэтому ненавидела порывы: за них потом приходилось отвечать.
Просто после ужина ноги сами понесли её вверх по лестнице, мимо сонных портретов, и когда она вышла на площадку, он уже был там.
Том стоял у парапета, глядя на тёмное озеро. Ветер трепал полы его мантии, и в лунном свете профиль казался высеченным из камня. Он не обернулся, но и не удивился. Только сказал:
— Я думал, ты не придёшь.
