Она отступила так же бесшумно, как подошла, и не вернулась в тот вечер за своей книгой.
Следующие несколько дней Беллатриса ловила себя на том, что смотрит на Реддла иначе — сквозь ту безупречную, выверенную маску, которую он держал перед всем миром, она теперь видела то, что скрывалось за ней, и это видение царапало её изнутри с настойчивостью, от которой она не знала, как избавиться.
Гордость, с которой она прежде мерила весь мир вокруг, впервые в жизни столкнулась не с равным соперником — а с чем-то, вызывающим желание куда более тревожное и куда менее знакомое ей самой.
Желание быть замеченной. Не как соперница. Не как Блэк.
Просто — замеченной им.
Том Реддл не любил неизвестных величин. В его жизни почти всё можно было предсказать: слабость одних, жадность других, страх третьих. Люди были как книги с однообразными сюжетами, и он давно перестал читать их дальше первой главы.
Беллатриса Блэк не вписывалась ни в одну из его привычных полок.
Он заметил её не на дуэльном клубе. Об этом он позже сказал бы себе, если бы любил честность в отношении самого себя: он заметил её раньше, в первый же день первого курса, когда она вошла в Большой зал с таким лицом, будто стены принадлежали ей по праву рождения. Тогда он отметил про себя: Блэк, чистая кровь, высокомерие, предсказуемо. И перестал о ней думать на четыре года.
Дуэль всё изменила. Не потому что она сражалась лучше остальных, хотя это тоже было правдой. Он увидел другое: в тот момент, когда её заклятие отскочило от его щита, на её лице мелькнуло не уязвлённое самолюбие, а азарт. Живой, голодный, почти радостный азарт человека, который наконец встретил достойного противника. Он видел такое выражение на собственном лице, когда ловил своё отражение в тёмном стекле после удачного заклинания.
Это раздражало его сильнее, чем он готов был признать.
В среду, через неделю после дуэли, он зашёл в библиотеку позже обычного и сразу понял, что кто-то там был. Книги на нижней полке в тёмной секции стояли чуть иначе, чем он оставил. Тяжёлый том по защитным чарам лежал не на своём месте, а на подоконнике, раскрытый, с вложенной закладкой из тёмно-зелёного шёлка. Закладка была вышита серебряной нитью: крошечное созвездие над двумя скрещёнными ветвями. Гербовая нить рода Блэков.
Он стоял и смотрел на неё довольно долго.
Она была здесь в ту ночь. Он понял это без всяких доказательств, сразу и целиком. Когда он говорил вслух то, что не говорил никому, она была рядом, за стеллажом, в трёх шагах, и слушала. И с тех пор ни разу не дала понять, что знает.
Любой другой на её месте использовал бы это. Блэки умели обращать чужие тайны в оружие: за столом её семьи, по слухам, тайна ценилась дороже золота. Он ждал этого всю неделю: язвительного намёка в коридоре, тонкой угрозы, слова за ужином.
Ничего.
Это было так необычно, что он начал наблюдать за ней по-настоящему.
Она читала быстро и жадно, всегда не то, что задавали, а то, что хотела. Она не смеялась над шутками, которые считала глупыми, и смеялась резко, коротко, когда шутка ей нравилась, как будто смех вырывался против воли. Она не заискивала перед преподавателями, но и не пыталась их задеть: просто отвечала, когда знала, и молчала, когда не знала, и в этом молчании было больше достоинства, чем у большинства громких людей. Она всегда сидела спиной к стене.
Как я,
