Глава 3. За закрытой дверью
После того вечера в дуэльном клубе Беллатриса начала замечать Реддла — по-настоящему замечать, не тем рассеянным вниманием, каким одаривала большинство сокурсников, а пристальным, почти исследовательским взглядом, каким обычно смотрела только на то, что представляло для неё реальный интерес.
Замечать оказалось не так просто, как ей хотелось бы. Том Реддл умел быть на виду и одновременно совершенно недоступным — блистал на занятиях ровно настолько, чтобы преподаватели его отмечали, но никогда не позволял себе того избытка, который выдавал бы истинную глубину способностей; был вежлив со всеми и близок ни с кем; проводил вечера то в компании нескольких слизеринцев, державшихся вокруг него с почти благоговейной покорностью, то — куда чаще — в одиночестве.
Она выследила его почти случайно, хотя вряд ли согласилась бы назвать это выслеживанием, если бы кто-то спросил напрямую. Поздний вечер, библиотека, официально уже закрытая для посещений, — Беллатриса, задержавшаяся ради книги по продвинутым тёмным чарам, которую не рисковала бы держать в открытом доступе гостиной, услышала за стеллажами знакомый тихий голос, разговаривающий с кем-то. Или, поняла она через мгновение, ни с кем.
Она подошла ближе — бесшумно, годы тренировок в доме, где неосторожный шаг мог стоить внимания не самых приятных родственников, приучили её к абсолютной тишине в движении, — и увидела то, чего, была уверена, не видел прежде ни один человек в этом замке.
Том Реддл сидел на полу между стеллажами, спиной к холодному камню стены, и говорил — тихо, отрывисто, обращаясь будто к самому себе или к кому-то, существовавшему только в его голове. Не заклинания, не подготовка к уроку. Слова, в которых Беллатриса, застывшая в тени соседнего стеллажа, безошибочно различила то, чему не было места в его обычной, безупречно выверенной публичной маске.
— ...они думают, что я ничто, — говорил он тем же ровным голосом, каким объявлял бы результат зелья на уроке, но в самой ровности этой звучало нечто, что заставило Беллатрису затаить дыхание. — Приют. Магглы. Они думают, что решают, кто я такой. Они ошибаются.
Пауза. Он смотрел в пустоту перед собой, и в этом взгляде — впервые на памяти Беллатрисы — не было ни капли той сдержанной, отточенной уверенности, с которой он держался перед всеми остальными.
— Я стану тем, кем они никогда не смогут вообразить, — продолжил он, и голос дрогнул, едва заметно, на грани слышимости, — а до тех пор — до тех пор я потерплю. Я умею терпеть. Я всегда умел.
Беллатриса стояла неподвижно так долго, что у неё затекли ноги, — не от страха быть обнаруженной, хотя быть обнаруженной подслушивающей было бы унизительно само по себе, а от чего-то совершенно другого, чему она не сразу подобрала название. Презрение, с которым она привыкла смотреть на большинство людей вокруг — включая, чего уж таить, и его тоже, до сегодняшнего вечера, — вдруг дрогнуло, уступив место чему-то куда более неудобному.
Он один. Мысль пришла ясно и остро, будто она впервые за весь вечер по-настоящему посмотрела, а не просто взглянула. Не просто одинок в том смысле, в каком одинока она сама порой в переполненном родственниками особняке, где никому нет дела до её мыслей, — а один совершенно иначе, без единой опоры, без единого имени за спиной, которое расчищало бы ему путь так, как расчищало её собственное.
