— Я не к тебе, — соврала она.
— Конечно, — ответил он, и в уголке его рта дрогнуло что-то, похожее на улыбку.
Она подошла и встала рядом, на расстоянии вытянутой руки, как привыкла: так, чтобы можно было и уйти, и остаться. Внизу, у кромки воды, медленно двигался огонёк: старый сторож Огг с фонарём обходил границу леса.
Некоторое время они молчали. Беллатриса заметила, что молчание с ним не было похоже на молчание с другими. С другими оно давило, требовало чем-то заполнить его. С ним оно просто было, ровное и тёплое, как слабое пламя свечи.
— Тебе не бывает тесно? — спросила она вдруг.
— Где?
— Здесь. — Она неопределённо повела рукой, охватывая и замок, и озеро, и тёмные горы вдали. — В этом мире. В его правилах. В том, что нужно улыбаться, кивать, называть правильные имена и ставить правильные подписи.
— Постоянно, — тихо сказал он.
Она повернулась к нему.
— Мой отец говорит, что я должна выйти замуж за человека, которого выберет семья, — сказала она, и голос стал ровнее, чем ей хотелось. — Он говорит об этом, как о погоде: что-то, что неизбежно случится и от чего нельзя укрыться. Моя мать смотрит на меня так, как смотрят на дорогую вазу: чтобы не разбилась до свадьбы. А я не хочу быть вазой. Я хочу быть…
Она замолчала, не зная, как закончить.
— Тем, кто решает, — договорил Том за неё.
Она посмотрела на него, удивлённая тем, как точно он назвал то, чего она сама не могла назвать.
— Да, — выдохнула она.
— Я знаю, — сказал он. — Я это видел с первой дуэли.
Он помолчал и повернулся к парапету. Ветер шевельнул тёмные волосы у него на лбу.
— Знаешь, что мне кажется несправедливым? — сказал он медленно. — Мы с рождения владеем тем, чем другие не владеют. Магия. Настоящая, сильная, древняя. И при этом мы прячемся. Прячем её от тех, кто не понимает, подчиняемся правилам, которые придумали слабые. Мы живём в клетке, которую сами же охраняем.
— Статут о секретности, — сказала Беллатриса.
— Статут о секретности, — повторил он, и в этих словах прозвучало почти презрение. — Мир мог быть другим. Миром, где волшебники не прячутся, где древние рода получают то, что им принадлежит по праву, где сила уважается, а не стыдливо скрывается.
Она слушала, и что-то горячее поднималось у неё в груди. Это были слова, которые она слышала сотни раз за столом у себя дома, как привычные, пыльные формулы. Но в его устах они звучали иначе. Живо. Как будто он не повторял чужое, а видел это сам, впервые, и хотел это построить.
— Чистая кровь должна вести, — сказала она тихо, и это были слова её семьи, но она произнесла их так, словно открывала их заново.
Что-то мелькнуло в лице Тома. Короткая тень, быстрая, будто он задел о что-то острое. Она почти не заметила бы, если бы не смотрела на него так пристально.
— Должна, — согласился он ровным голосом. — Мир нужно перестроить, Белла. Не завтра и не через год. Но однажды.
Он впервые назвал её по имени.
Она почувствовала, как сердце сделало лишний удар, и разозлилась на себя за это.
— Ты говоришь, как будто сам собираешься это сделать, — сказала она.
— А ты бы поверила, если бы собирался?
Она долго смотрела на него. В лунном свете его глаза казались почти чёрными, и в них не было ни насмешки, ни игры. Только спокойная, холодная решимость человека, который уже всё решил и теперь лишь ждёт времени.
— Поверила бы, — сказала Беллатриса.
Она не сомневалась. И именно это пугало её больше всего.
