Шуба - страница 5

Сбросил посуду в раковину, поднялся к себе, включил телевизор. По НТВ показывали «Окна» — толстый ведущий что-то кричал в камеру, за ним на экране мелькали фотографии. Серёжа переключил на канал, где крутили старый боевик. Джекки Чан прыгал по стройке, ломал стулья, смеялся. Серёжа смотрел, но не видел. Он думал о том, как отец учил его топить печь, и как мать поправила ему воротник.

Печь, точно. С наступлением ночи в доме становилось всё холоднее. Серёжа пошёл разводить печь.

В комнате на первом этаже пахло остывшей золой и берёзовыми вениками. Печь занимала почти полстены — массивная, обложенная старым кафелем, местами потрескавшимся. Чугунная дверца была приоткрыта, внутри чернела пустота. От печи вверх уходила толстая железная труба, проходящая сквозь потолок на второй этаж. В холодные дни от неё шёл такой жар, что можно было сидеть рядом без свитера, а наверху, в комнате Серёжи, от этой трубы всегда было теплее, чем в остальном доме.

Комната служила предбанником. Из неё можно было попасть в баню — через невысокую деревянную дверь, за которой начинался каменный пол и пахло мокрым деревом. У стены стоял старый деревянный стол, потёртый, со следами от кружек. Когда они с отцом ходили в баню, на этом столе всегда стоял горячий чайник, кувшин с водой, обязательно банка с мёдом и вареньем — вишнёвым или смородиновым, которое мама закрывала на зиму.

По стенам висели банные веники — берёзовые, дубовые, связанные в пучки и сухие, как сено. На гвоздях — старые тазы, жестяные и пластиковые. Над печью висели рога оленя — широкие, ветвистые, потемневшие от времени. На них, перекинутые через рога, сушились старые махровые полотенца, жёсткие от частых стирок.

Серёжа подошёл к печи, заглянул внутрь. Вчерашние поленья догорели, осталась только горка золы и несколько обугленных щепок. Он опустился на корточки, провёл пальцем по холодному кирпичу. Порвал старые газеты, смял их, затем от одного полена оторвал кору и положил сверху. Потом положил и сами брёвна. Всё, как учил отец. Чиркнул длинной спичкой. Огонь никак не хотел разгораться. Пришлось зажечь ещё одну. И только тогда понял, что забыл открыть поддувало. Открыл его, закрыл дверцу — и пламя моментально перекинулось с газет на кору. Через минуту из печи стал доноситься уютный треск разгоревшихся брёвен.

Около десяти часов решил позвонить родителям.

Телефон стоял в коридоре, на деревянной тумбе. Старый, дисковый — бежевый, с потёртой трубкой. Серёжа снял трубку. Диск под пальцем был холодным — он покрутил его взад-вперед, прежде чем набрать номер. Гудки пошли длинные, пустые. Один. Два. Три. Серёжа представил, как телефон звонит в пустой лесничей будке — на столе лежит раскрытый журнал, остывает кружка, и никого. Четыре. Пять. Шесть. Набрал ещё раз, хотя знал — трубку никто не возьмёт.

После восьмого гудка положил трубку. Пальцы чуть подрагивали. Сунул их в карман и сказал себе вслух:

— Работает до четырёх, дурак.

Но голос прозвучал слишком тонко — будто сам не верил этому объяснению.

Вернулся в свою комнату, лёг на кровать. Телевизор работал, голубоватый свет скользил по стенам. Серёжа закрыл глаза и почувствовал, как тянет в сон.

Уснул в одежде, так и не выключив телевизор.

За окном было тихо.

В доме, где-то на первом этаже, скрипнула половица, но Серёжа уже спал.

Глава 3.

Серёжа провалился в сон быстро и тяжело — будто кто-то накрыл его тёплым одеялом и сел сверху.