— Он ходит, — сказала она хрипло. — Сейчас он не в доме. Он в лесу. У истока. Стоит на том самом камне, про который пела Клавдия. И... и он не один. С ним кто-то. Большой. С рогами. Но рога — это не рога. Это ветки. Он весь из веток. И из... из букв.
— Из букв? — переспросила Алиса.
— Буквы бегут по нему, — Полина закрыла глаза, и по её щекам снова потекли слёзы, но теперь она не плакала — слёзы текли сами. — Старославянские. Я их узнаю. Я их никогда не учила, но я их помню. Они значат: «Слушай. Рассказывай. Запоминай. Умри».
— Хватит, — Матрёна Тихоновна встала, подошла к Полине, положила руку ей на лоб. Ладонь у старухи была горячей, как печной кирпич. — Выйди из неё, девочка. Ты не приёмник. Ты гостья. У тебя есть право не слышать.
Полина дёрнулась, всхлипнула — и вдруг выдохнула, как выдыхают после долгого ныряния. Лицо её стало обычным: испуганным, бледным, семнадцатилетним.
— Что это было? — прошептала она.
— Сказитель искал вход, — спокойно ответила старуха. — Ты — эмпат. Ты чувствуешь других. А он — чужой. Он — все другие сразу. И ты открылась. Не открывайся больше. Держи внутри что-нибудь твёрдое. Злость. Страх. Любовь. Не пустоту. Пустота — его дверь.
3.
Они решили разделиться.
Это был глупый план, и все это понимали. Но сидеть вчетвером в одной избе, жевать картошку и ждать, когда Влад — или то, что в него вселилось — вернётся, было страшнее, чем идти. Страх, если он сидит на месте, превращается в паралич. А паралич — это смерть.
— Я иду к истоку, — сказал Егор. — Посмотрю, что там. Может, сигнал появится. Или дорога.
— Один не ходи, — попросила Лена. — Возьми меня.
— Нет. Ты остаёшься с девчонками. Я быстро.
— А если нет? — спросила Алиса.
Егор посмотрел на неё. Секунду помедлил — и достал из кармана маленькое круглое зеркальце.
— Если через три часа не вернусь, — сказал он, — выходите к истоку с этим. Смотрите в него, когда идёте. Зеркало отражает правду. Сказитель не любит правду, он любит... рассказы.
— Откуда ты знаешь? — удивилась Полина.
— Дед охотник был, — Егор пожал плечами. — Говорил, в лесу всякое бывает. И если видишь не то — смотри в отражение. Оно показывает, кто на самом деле перед тобой.
Он надел рюкзак, сунул нож за пояс и вышел. Дверь закрылась за ним с протяжным в-в-в-о-о-ой — так стонет старая сосна, когда в неё вгрызается ветер.
Лена подошла к окну.
— Пошёл, — сказала она. — По тропе. Быстро.
— Смотри, как он идёт, — прошептала Алиса, подходя ближе.
Егор шёл не своей походкой. Слишком плавно. Слишком бесшумно. Как будто под ним был не снег, а вода. И ещё: его тень, которую декабрьское солнце отбрасывало далеко вперёд, была длиннее, чем нужно. И у неё было две головы. Одна — Егора. Вторая — пустая.
— Остановите его, — выдохнула Полина, но было поздно.
Егор свернул за поворот — и исчез. Не ушёл — исчез. Будто его проглотил воздух.
И в тот же миг за окном, там, где только что шёл человек, начался снегопад. Снег падал крупными хлопьями, но не белыми, а серыми, цвета старой кожи. И каждый хлопья, падая на землю, издавал тихий звук. Шёпот.
— Егор... Егор... Егор... — шептал снег. — Расскажи нам про маму. Расскажи про то, как ты боялся в темноте. Мы послушаем. Мы всё запомним. Мы всё расскажем другим.
4.
Алиса рванула дверь, но Матрёна Тихоновна схватила её за руку. Схватила так крепко, что кости хрустнули.
— Не ходи, — сказала старуха чужим голосом — голосом, в котором слышался треск костра и плач младенца. — Он уже не Егор. Он вестник.
