— Тварь, — повторил Влад-Сказитель, пробуя слово на вкус. — Обидно. Я — не тварь. Я — память. Память каждого камня, каждой былинки, каждой слезинки, что упала в эту землю за тысячу лет. Я бережнее вашего интернета. Я не забываю ничего.
Он сделал шаг вперёд. Половица под ним не скрипнула — она застонала, как живая.
— Вы пришли за сказкой, — продолжал он, обводя всех взглядом. — Я дам вам сказку. Но сказка — это договор. Вы отдаёте мне самое ценное, что у вас есть. А я... я рассказываю вам то, что случится с вами потом. Или не случится. Смотря по тому, насколько вы будете честны.
— У нас нет ничего ценного, — прошептала Полина, пятясь к стене. — Мы студенты. У нас... стипендия, долги, несданный зачёт...
— Не то, — Сказитель рассмеялся — горлом, животом, всем телом, и этот смех сотряс стены, с полки упала кружка и разбилась, но звон был не стеклянный, а хрустальный, будто рассыпались слёзы. — Ваше самое ценное — это страх. Тот, который вы носите в себе годами. Тот, которым не делитесь даже с самыми близкими. Я хочу его услышать. Я хочу его записать.
— Зачем? — спросила Алиса. Она вдруг перестала бояться. Или страх превратился в злость — чистую, белую, как этот неправильный снег за окном.
— Чтобы рассказать его в новом времени, — просто ответил Сказитель. — Чтобы люди 2000 года знали, чего боялись их предки. Чтобы страх не умер. Страх — это единственное, что сохраняет мир в движении. Если люди перестанут бояться — они перестанут рассказывать. А если перестанут рассказывать — я умру. Я не хочу умирать.
Он посмотрел на Алису, и в его чёрных глазах зажглась искра — узнавания.
— Ты, — сказал он. — Ты уже начала рассказывать. Ночью, у окна. Ты видела меня. И испугалась. Но ты не рассказала другим. Почему?
— Потому что... — Алиса сглотнула, — потому что я не знала, что это правда. Я думала, мне показалось.
— Показалось, — смакуя, повторил Сказитель. — Любимое слово скептиков. А что, если всё, что вам кажется — правда? Что, если мир не такой плотный, как вы думаете? Что, если страх — это просто воспоминание о будущем?
Он щёлкнул пальцами. И в избе погас последний свет.
2.
Темнота была не просто отсутствием зрения. Она была вкусом на языке — горьким, металлическим. И запахом — прелой листвы и сырой шерсти. И звуком — тихим, равномерным пульсом, будто где-то билось огромное сердце.
— Кто начнёт? — спросил голос из темноты. Не Влада — самого воздуха. — Девочки? Мальчика у вас больше нет. Егор уже в лесу. Он рассказывает мне про отца. Очень трогательно. Про то, как отец ушёл в запой и не вернулся. Как Егор ждал его на крыльце три дня в декабре. Как он до сих пор ждёт.
— Не трогай его, — выкрикнула Лена в темноту. — Он хороший.
— Хорошие рассказывают самые вкусные страхи, — ответил Сказитель. — Сладкие. С привкусом надежды.
Вспыхнул свет — но не электрический, а живой. В углу, там, где стояла старая прялка Матрёны Тихоновны, загорелась тонкая свеча. Её пламя было синим, и оно не освещало, а высвечивало — делало видимыми не предметы, а тени от предметов. И эти тени жили своей жизнью: тень печи ползла по стене, как огромная улитка; тень стола сворачивалась в клубок; тени девушек — Полины, Лены, Алисы — стояли отдельно от них, взявшись за руки, и их тени улыбались.
— Видите? — ласково спросил Сказитель. Он стоял у прялки, и его тень была одна — но какая! — она занимала всю стену, и в ней двигались фигуры. Множество фигур. Старухи с косами, дети с открытыми ртами, звери, которых не бывает, — и все они что-то шептали.
