— Какой вестник? — Алиса пыталась вырваться.
— Сказитель послал его объявить условия. — Матрёна Тихоновна отпустила руку, и на запястье Алисы остались синие следы — пять пальцев, у каждого отпечаток, но пальцы были длиннее, чем у старухи. — Он сказал: «Один ушёл. Остальные расскажут. Или останутся».
— Что расскажут?
— Страх. Самый тайный. Тот, о котором вы никому не говорили. Тот, который вы зарыли в себе так глубоко, что сами забыли, где могила. — Старуха перекрестилась в обратную сторону — слева направо. — Сказитель его выкопает. И послушает. И если страх будет вкусным — он вас отпустит. А если нет...
Она не договорила. Потому что в окно, снаружи, кто-то постучал.
Тук. Тук-тук.
Алиса повернула голову.
За стеклом стоял Влад.
Но он был не один. На его плече сидела птица — огромный ворон с человеческими глазами. А за спиной Влада, в воздухе, колыхались силуэты. Много. Они были полупрозрачными, как дым, и у каждого был открыт рот. Они не кричали. Они пели беззвучно — и от этого пения у Алисы заложило уши, а в голове возникло одно слово, громкое, как набат:
«ВЫХОДИ».
— Не открывай, — прошептала Матрёна Тихоновна.
Но Влад не ждал, пока откроют. Он улыбнулся — и сквозь стекло, не разбивая его, шагнул внутрь.
Прямо в избу. Прямо в круг живых.
И в избе стало темно, как в гробу.
ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ. «ВКУС ТВОЕЙ ТЕНИ»
21 декабря 1999 года. Заболотье. Около 9 часов утра.
Погода: резко переменилась — солнце исчезло, будто его задули. Небо затянуло серой, низкой пеленой, но это не обычные тучи: они висят слишком низко, цепляясь за крыши. Снег пошёл снизу вверх — мелкие льдинки поднимались с земли и таяли на лету, оставляя на стёклах потеки, похожие на слёзы. Воздух стал вязким, как кисель. И пахнет — гарью, мёдом и чем-то сладковато-гнилым, от чего тошнит.
Место: изба Матрёны Тихоновны. Но теперь это не дом, а ловушка. Окна затянуло инеем с внутренней стороны, и сквозь него ничего не видно — только смутное движение серых теней. Стены дышат: бревна то расширяются, то сжимаются, как рёбра. Печь погасла мгновенно, хотя минуту назад весело трещала. В углах сгустилась темнота — не просто отсутствие света, а вещество, тягучее, почти живое. Матрёна Тихоновна сидит на лавке, прижав к груди чётки, и не шевелится. Кажется, она спит с открытыми глазами.
---
1.
Влад стоял посреди избы и улыбался.
Улыбка была неправильной — слишком широкой, слишком белой, слишком голодной. Его глаза, обычно карие и живые, стали чёрными. Не зрачки — весь глаз. Чёрным, как смоль, и в этой черноте, если долго смотреть, начинали загораться крошечные звёзды, складываясь в узоры. В письмена.
На плече у него сидел ворон. Но это был не ворон — когда Полина попыталась рассмотреть его внимательнее, птица вывернулась наизнанку: перья стали шерстью, клюв — мордой с оскаленными зубами, а потом снова сложилась в птицу. Она была нестабильна, как сон, который помнишь с трудом.
— Здравствуйте, мои дорогие слушатели, — сказал Влад голосом, в котором одновременно звучали и его собственная интонация, и низкий, раскатистый бас, и детский дискант, и шелест травы, и треск льда. — Как вам моя новая роль? Идёт?
Он повёл плечом, и ворон перелетел на спинку стула, оставив на свитере Влада кровавые следы от когтей — хотя когти не могли прорезать толстую шерсть. Но следы остались. И они пульсировали.
— Уходи, — сказала Лена. Она стояла у печи с кочергой в руке, и её голос дрожал, но она держалась. — Уходи из него. Слышишь, тварь?
