— Я не боюсь, — сказала Лена, но кочерга в её руке дрожала.
— Врёшь, — спокойно ответил Сказитель. — Ты боишься, что окажешься слабой. Что не сможешь защитить тех, кого любишь. Твой страх — это бессилие. Давний. Ещё с детства, когда мама кричала на тебя, а ты не могла ответить, потому что она была права. Всегда права.
Лена всхлипнула. Кочерга выпала из её рук с таким грохотом, будто упало не полено, а целое дерево.
— Не надо, — прошептала она.
— Надо, — не унимался Сказитель. — Надо, потому что иначе ты будешь носить это в себе до старости. А я... я это заберу. Расскажи — и страх уйдёт. Останется только голос. Красивый, пустой. Ты станешь колоколом. А я буду звонить.
— Не смей! — Алиса шагнула вперёд, загораживая Лену. — Ты... ты просто... галлюцинация! Коллективная! Отравление грибами! Я читала про такое!
Сказитель посмотрел на неё с любопытством.
— Ах, ты читала, — протянул он. — Ты много читаешь. Потому что книги — это безопасный страх. Чужой. А свой ты прячешь под подушку. Как тот сон... про воду... про мальчика... как ты его не спасла...
Алиса замерла.
— Как ты... откуда...
— Я сказал: я память этой земли, — напомнил Сказитель. — Ты привезла этот страх с собой. Ты привезла его в каждой клетке, в каждом вздохе. А я просто... услышал. Тоненько так. Как комар звенит: «Это я виновата. Это я. Я. Я».
Алиса закрыла лицо руками.
3.
Матрёна Тихоновна очнулась.
Она встала с лавки — медленно, с трудом, будто её кости примерзли к дереву. Подошла к прялке, заслонила синюю свечу собой. И заговорила. Негромко, но твёрдо:
— А ты забыл, Сказитель, что у страха есть хозяин. Не ты. Страх принадлежит тому, кто его пережил. И никто не может забрать чужой страх силой. Только по доброй воле. Так по закону. По древнему.
Сказитель поморщился — впервые за всё время его лицо исказила гримаса боли.
— Закон... — прошипел он. — Вы, люди, придумали законы, чтобы спрятаться от меня. Но ваши законы — это тоже страх. Страх хаоса.
— Наш закон — это слово, — возразила старуха. — А ты — служитель слова. Так слушай: не возьмёшь чужого без спроса. Понял? Не имеешь права.
— Имею, — Сказитель дёрнулся, его тело на секунду стало прозрачным, и сквозь него виден был Влад — настоящий Влад, связанный, с кляпом во рту, с ужасом в глазах. — Потому что я — Сказитель. А сказителю всё позволено. Ему нужно знать всё, чтобы рассказать всё.
— Тогда слушай меня, — сказала Матрёна Тихоновна, и голос её вдруг окреп, зазвенел, как натянутая струна. — Я расскажу тебе свой страх. Добровольно. А взамен ты отпустишь девочек.
Сказитель замер. Ворон на спинке стула склонил голову, и глаза его — человечьи, серые — расширились.
— Ты? — удивилась сущность. — Твоя жизнь — на исходе. Твой страх уже почти мой. Он как старая книга — рассыпается.
— А ты переплети его заново, — усмехнулась старуха. — Если сможешь.
Она сняла с шеи чётки — чёрные, обсидиановые — и повесила их на прялку. Синий огонь лизнул камни, и они засветились изнутри багровым.
— Я боюсь, — начала она, — не того, что умру. Я боюсь, что после меня никто не вспомнит, как завязывать узел на счастье. Как заговаривать молоко, чтобы не скисло. Как находить дорогу домой по звёздам, если сбился с пути. Я боюсь, что моё знание — последнее. И оно умрёт со мной.
— Правильный страх, — кивнул Сказитель. — Сладкий. Горький. Продолжай.
— Я боюсь, что молодёжь... — она посмотрела на Алису, Лену, Полину, — что они останутся без нитки. Без компаса. Что их будет вести только железо и цифра. А железо — оно глухое. Цифра — она слепая. И они заблудятся в таком мире, в котором даже я не смогу им помочь.
