Смерть читателя - страница 6

Стареющий классик. Пациент, написавший что-то значительное в прошлом веке и теперь доживающий век в статусе памятника. Его книги переиздают, его имя украшает списки жюри, его интервью печатают в толстых журналах. Он смотрит на современную литературу с ужасом, который тщательно маскирует под мудрое спокойствие. Иногда он пытается сказать правду — что всё кончилось, что читатель умер, что новые авторы не умеют писать, — но его слова заглушает музыка хосписа, и он замолкает до следующего юбилея.

Все эти типы объединяет одно: они не могут остановиться. Писание для них — не акт творчества, а акт самоудостоверения. Пока я пишу — я существую. Стоит остановиться — и я исчезну, потому что вне текста меня нет. Это самая страшная форма зависимости: зависимость от собственного отражения в буквах.

Итог

Современный автор — это человек, который производит текст, потому что не может его потреблять. Он разучился читать — и поэтому вынужден писать. Это как если бы человек, потерявший способность переваривать пищу, начал бесконечно готовить и выставлять блюда на стол, требуя, чтобы гости ели и хвалили. Но гостей нет — есть только такие же повара, которые пришли со своими кастрюлями. И они сидят за огромным столом, уставленным несъедобными блюдами, и хвалят друг друга, и никто не ест.

В следующей главе мы рассмотрим подробнее среду, в которой эти повара учатся готовить: курсы, коучи и писательские марафоны. Это будет глава о том, как индустрия, обещающая научить писать, на самом деле учит имитировать письмо — и почему это устраивает всех участников процесса, включая тех, кто за это платит.

Графоман не рождается из пустоты. Это не врождённая мутация, не ошибка природы. Графоман — это продукт среды, причём среды, сознательно спроектированной для его производства. Представьте птицеферму. Птицы сидят в клетках, клюют комбикорм, набирают вес. Их не учат летать — летать им некуда. Их не учат петь — пение не увеличивает привес. Вся инфраструктура фермы: кормушки, поилки, освещение, температурный режим — заточена на то, чтобы птица максимально эффективно превращала корм в плоть. Примерно так же устроена индустрия писательских курсов, только вместо плоти она производит тексты, а вместо корма использует надежду.

Писательские курсы — это не образовательные учреждения. Это инкубаторы графомании. Их задача не в том, чтобы научить писать хорошо. Их задача в том, чтобы убедить клиента: он уже пишет, и это нормально. Больше того — это прекрасно. Его текст, каким бы он ни был, заслуживает существования. Его голос уникален. Его опыт бесценен. Ему осталось только чуть-чуть подучиться — пройти ещё один курс, заплатить за индивидуальный коучинг, купить пакет «Премиум» с разбором рукописи.

И клиент верит. Клиент платит. Клиент продолжает писать.

В этой главе мы препарируем среду обитания графомана: её устройство, экономику, психологию и конечный продукт. Без гнева и пристрастия — только клиническая оптика.

Устройство инкубатора

Любой писательский курс — от двухнедельного марафона в запрещённой сети до годовой программы с дипломом — построен по одной и той же схеме. Схема эта не имеет отношения к педагогике, зато имеет прямое отношение к маркетингу. Она состоит из четырёх этапов: заманивание, заражение, закрепление и отторжение.

Заманивание. Потенциальному клиенту обещают результат, который невозможно проверить. «Напишите свой первый роман за три месяца». «Найдите свой уникальный голос». «Станьте писателем, которого будут читать». Формулировки намеренно размыты: что значит «найти уникальный голос»? Как измерить, найден он или нет? Никак. Именно поэтому обещание работает. Клиент додумывает результат сам — рисует в воображении книгу на полке, положительные рецензии, приглашения на подкасты. Курс продаёт не навык, а мечту. А мечта, как известно, возврату не подлежит.