Читать онлайн Вадим Бочков - Соль памяти

Рыбацкий посёлок назывался Заливный. Теперь у него нет названия. Карты, где он был отмечен, пылятся где-то в брошенных домах, и никто их не перерисовывает.

Ильяс вышел на пирс в шесть утра, как делал сорок лет. Луна ещё висела над горизонтом, жёлтая, больная. Он нёс ржавое ведро и верёвку. Ведро гремело, потому что дно проржавело насквозь, и он заткнул дыру куском брезента, примотанным проволокой. Верёвка была старая, узловатая, пахла нефтью, которая уже не вытекала из терминала, потому что терминал опустел два года назад.

Пирс кончался там, где раньше начиналась вода. Теперь до воды было триста метров, а до того места, где вода ещё хоть как-то годилась для чего-то – больше километра. Ильяс шёл по деревянным сваям, которые торчали из соли, как рёбра вымершего животного. Доски под ногами хрустели. Не скрипели, а именно хрустели, как сухой песок.

Он спустился по лестнице, которую сам прибил к свае год назад, когда понял, что вода уходит быстрее, чем он может за ней идти. Лестница вела на дно. Дно было твёрдым, покрытым коркой соли, которая ломалась под подошвами с хрустом стекла. Соль была везде. Она лежала на камнях, на ржавых цепях, на остове баржи, что наполовину ушла в грунт. Она была на губах, на ресницах, в горле.

Ильяс шёл к воде. Не спешил. Спешить было некуда.

Вода ждала его на том месте, где раньше была глубина. Теперь это была лужа. Большая, метров двести в длину, но лужа. Мутная, зелёная, с белой пеной у краёв. Над ней висели чайки. Не кричали. Чайки здесь давно не кричали. Они сидели на обнажившихся камнях, нахохлившись, и ждали, когда рыба, которая ещё оставалась в этой жиже, поднимется к поверхности задохнуться.

Ильяс остановился в трёх шагах от воды. Опустил ведро. Снял с плеча верёвку. Размотал.

Никто не знал, сколько ещё продержится этот кусок воды. Может, месяц. Может, неделю. В прошлый раз он набрал ведро за полчаса. В позапрошлый – за час. Вода уходила, а вместе с ней уходило дно. Теперь, чтобы достать до жидкого, нужно было ложиться на корку соли и тянуться рукой, пока локоть не уйдёт в ил.

Он не лёг. Стоял и смотрел.

В детстве это море было синим. Он помнил синеву. Он помнил, как отец брал его в лодку, и вода плескалась за бортом, и можно было опустить руку и чувствовать, как она скользит между пальцев, холодная, живая. Потом море стало зелёным. Потом – коричневым. Потом оно начало пахнуть. Не рыбой, не водорослями, а чем-то сладковатым, тяжёлым, как запах гниющего мяса. Потом запах ушёл. Вместе с водой ушёл и запах. Осталась только соль.

Он опустился на колени. Корка соли вдавилась в колени через ткань штанов, и он почувствовал, как она жжёт. Он вытянул руку с ведром, но ведро не доставало. Пришлось лечь на живот. Соль впилась в ладони, в запястья, в щёку. Он лежал, вытянувшись, и чувствовал, как соль разъедает кожу там, где брезент не прикрывал дыру в ведре.

Вода была тёплой. Не тёплой – горячей. Она стояла здесь под солнцем уже неделю, и в ней не осталось ничего, кроме соли и тины. Он зачерпнул. Ведро наполнилось наполовину, пока он тащил его обратно по корке, и вода расплёскивалась, оставляя на соли тёмные мокрые пятна. Пятна шипели. Соль впитывала влагу, и на месте каждого пятна вырастал белый налёт.

Он поднялся. Колени дрожали. Не от усталости – от того, что соль разъела кожу, и ноги горели.

В обратный путь он нёс ведро перед собой, глядя, как вода плещется о ржавые края. В ней что-то плавало. Маленькое, серое, безглазое. Ильяс не стал разглядывать. Он знал, что это такое. Рыба, которая не успела уйти, когда море отступило, и осталась в лужах, и родила здесь, в солёной жиже, слепых уродцев, которые умирали, даже не научившись плавать.

На пирсе его ждала Айша.

Девочка сидела на корточках у лестницы, обхватив колени руками. Ей было шесть, но выглядела она на четыре – сухая, маленькая, с торчащими ключицами и глазами, которые смотрели слишком внимательно для ребёнка. Она не плакала. Давно не плакала.

– Деда, – сказала она, когда Ильяс поставил ведро на доски. – Море ещё есть?

Он не ответил. Сел рядом, тяжело, опираясь на руку, которая всё ещё горела от соли. Посмотрел на ведро. Вода в нём успокоилась, и теперь было видно, что она не просто мутная – она мёртвая. Никакой жизни. Ни планктона, ни личинок. Только ил на дне, тяжёлый, чёрный.

– Завтра пойду дальше, – сказал он. – Там, где баржа лежит. Может, там глубже.

Айша молчала. Потом протянула руку и коснулась его ладони, обожжённой солью. Он отдёрнул руку, но она снова положила свою, маленькую, сухую, тёплую.

– У тебя кровь, – сказала она.

Он посмотрел на ладонь. Кожа была стёрта до мяса на подушечках пальцев и на запястье. Кровь смешалась с солью, и раны были белыми по краям, как будто соль продолжала жечь даже сейчас.

– Ничего, – сказал он. – Заживёт.

Она не убрала руку. Сидела рядом, глядя на воду в ведре, и молчала. Он тоже молчал. Ветер поднимался с востока, сухой, горячий, и нёс с собой соль. Соль оседала на лице, на одежде, на воде в ведре, покрывая её тонкой белой коркой.

Айша встала, подошла к ведру, сняла с края корку и бросила вниз, на соль. Корка рассыпалась.

– Деда, – сказала она, не оборачиваясь. – А море когда-нибудь вернётся?

Он хотел сказать «да». Хотел сказать то, что говорят детям, когда мир вокруг умирает, а им ещё жить. Но слова не пришли. Он сидел на пирсе, который когда-то висел над водой, а теперь висел над пустотой, и смотрел на лужу вдалеке, которая с каждым днём становилась всё меньше.

– Не знаю, – сказал он.

Айша кивнула, как будто ждала этого ответа. Подошла к нему, села рядом, прижалась плечом к его руке.

– Пойдём домой, деда.

Он кивнул. Взял ведро. Вода плеснулась о края, и белая корка треснула.

Они пошли по пирсу, и доски хрустели под ногами. Солнце поднималось, и тени становились короче. Ветер нёс соль.

Чайки сидели на камнях, нахохлившись, и ждали.

Дом стоял на окраине, там, где раньше была набережная. Теперь от набережной остались только бетонные плиты, растрескавшиеся, покрытые солью, и металлические тумбы, к которым когда-то швартовали лодки. Между плитами росла трава. Не зелёная – жёлтая, ломкая, как проволока. Она пробивалась сквозь соль, и её стебли звенели на ветру.

Ильяс открыл дверь, пропустил Айшу вперёд. Внутри было темно и душно. Окна давно никто не мыл, и соль на стеклах превратила их в матовые плиты, пропускающие только тусклый свет. В углу стояла кровать, на которой лежала дочь Ильяса, мать Айши. Она не вставала уже три недели. Не от болезни – от того, что есть было нечего, а вода, которую приносил Ильяс, была слишком солёной, и пить её можно было только после того, как она отстоится сутки, а потом ещё сутки, когда соль осядет. Но соль не оседала. Она оставалась в воде, делая её тяжёлой, мутной, и от неё кружилась голова и немели пальцы.

– Мама, – сказала Айша, подходя к кровати. – Мы принесли воду.

Женщина не ответила. Она лежала на спине, глядя в потолок, и веки её были полуприкрыты. Дыхание было частым, поверхностным. Кожа – серая, с белым налётом соли на скулах, на губах, на веках. Соль выступала на теле, как на дне моря, когда вода уходит.

Ильяс поставил ведро на табурет. Достал кружку – единственную, которая осталась, с отбитым краем и трещиной, залитой сургучом. Осторожно зачерпнул воду. Жидкость была тёплой, мутной, и на поверхности уже начала собираться новая корка. Он подул на неё, сдул, подошёл к кровати.

– На, выпей.

Женщина не повернула голову. Только открыла глаза – белки пожелтели, зрачки расширены.

– Не надо, – сказала она. Голос был сухим, скрипучим, как доски пирса. – Всё равно не поможет.

– Пей, – повторил Ильяс. – Не разговаривай.

Она подняла руку – медленно, с усилием. Пальцы были тонкими, костяшки выступали, и кожа на них трескалась, обнажая красное, сырое. Она взяла кружку, но не поднесла к губам. Посмотрела на воду. Смотрела долго, потом перевела взгляд на дочь.

– Айша, – сказала она. – Подойди.

Девочка подошла. Женщина положила руку ей на голову. Пальцы дрожали.

– Сходи на улицу, – сказала она. – Посмотри, нет ли там… кого.

Айша не двинулась. Стояла, глядя на мать.

– Иди, – сказал Ильяс. – Я скажу, когда можно вернуться.

Девочка вышла. Дверь закрылась, и в комнате стало тихо. Женщина всё ещё держала кружку. Она посмотрела на Ильяса.

– Зачем ты её отправил?

– Чтобы ты сказала то, что хочешь сказать.

Она усмехнулась. Усмешка вышла кривой – губы потрескались, и на одной из трещин выступила кровь, маленькая капля, которая сразу же начала белеть от соли.

– Я хочу сказать, что устала, – сказала она. – Я хочу сказать, что не могу больше пить эту воду. Не могу смотреть, как ты ходишь туда каждый день и возвращаешься с пустыми руками. Не могу смотреть, как она худеет.

– Она ещё жива.

– Она умрёт, – сказала женщина. – Мы все умрём. Вопрос только в том, как долго мы будем делать вид, что это не так.

Ильяс молчал. Сидел на табурете, положив руки на колени, и смотрел на неё.

– Ты хочешь, чтобы я сказал тебе, что это не так? – спросил он.

– Нет. Я хочу, чтобы ты сказал ей, что море вернётся. Чтобы она поверила. Чтобы она хотя бы это взяла с собой, когда… – она не закончила.

Он поднялся. Подошёл к окну, провёл пальцем по стеклу. Палец оставил полосу на слое соли, и в эту полосу пробился свет – жёлтый, тяжёлый, полуденный.

– Я не умею врать, – сказал он.

– Научись. Ради неё.

Она отставила кружку. Вода в ней колыхнулась, и снова собралась корка, белая, тонкая, как паутина.

– Я не доживу до завтра, – сказала женщина. Это было не вопросом. Она смотрела в потолок, и веки её опускались. – Отнеси её к воде. Пусть посмотрит. Запомнит.

– Там не на что смотреть.

– Пусть посмотрит, – повторила она. – Пусть запомнит, что было. Может, когда-нибудь… – она запнулась, сглотнула. Горло двигалось, но слюны не было. – Может, когда-нибудь она расскажет другим, что здесь было море.

Ильяс стоял у окна, не оборачиваясь. Слышал её дыхание – частое, неровное, с каждым выдохом всё тише. Потом услышал, как она вздохнула последний раз, и больше не вздохнула.

Он не обернулся. Стоял, глядя на полосу света на стекле, и ждал. Ждал, пока тишина станет полной, пока воздух в комнате перестанет двигаться, пока соль на подоконнике не перестанет осыпаться от вибрации шагов.

Потом повернулся.

Она лежала с открытыми глазами, и соль уже начала затягивать уголки губ, белая, как иней.

Он закрыл ей глаза. Ладонью провёл по лицу, счищая соль, но она была везде, въелась в кожу, в морщины, и стирать её было бесполезно. Он накрыл её простынёй – старой, дырявой, пахнущей солью и потом – и вышел.

Айша сидела на крыльце, обхватив колени. Солнце стояло в зените, и тень от дома была короткой, чёрной, лежала у самых ступенек, как яма.

– Мама? – спросила девочка, не поднимая головы.

Ильяс сел рядом. Долго молчал. Потом сказал:

– Она уснула.

Айша кивнула. Не спросила, проснётся ли. Молчала, глядя на пустыню, на соль, на остов баржи вдалеке, на чаек, которые сидели на камнях неподвижно, как изваяния.

– Деда, – сказала она. – Пойдём к воде. Я хочу посмотреть.

Он посмотрел на её профиль – острый, детский, с выступающими скулами и впалыми щеками. В её глазах не было слёз. Глаза были сухие, внимательные, как у старого человека, который уже всё понял и больше не ждёт чуда.