Соль памяти - страница 2




– Пойдём, – сказал он.


Они пошли к пирсу. Не спеша. В руке у Айши была пустая банка из-под консервов – она взяла её с крыльца, когда вставала, и теперь несла перед собой, как чашу. Ильяс не спросил зачем.


У воды она остановилась, опустилась на корточки, сняла с поверхности корку соли, бросила её в сторону. Потом зачерпнула банкой воду, поднесла к глазам, посмотрела на свет. Вода была мутной, зелёной, с чёрными частицами ила на дне. Она держала банку долго, пока вода не успокоилась, пока на поверхности снова не начала собираться корка.


Потом поставила банку на землю. Выпрямилась. Посмотрела на горизонт, где когда-то была вода, а теперь была только соль, белая, слепящая, уходящая до самого края, где небо смыкалось с землёй в серой дымке.


– Деда, – сказала она. – Я запомню.


Он стоял рядом, молчал. Ветер дул с востока, и соль оседала на лице, на руках, на одежде. Чайки не кричали. Вода в ведре, которое он оставил на пирсе, стояла неподвижно, покрываясь белой коркой, которая с каждым часом становилась толще.


Айша взяла его за руку. Ладонь её была сухой, горячей, и пальцы сжимали его пальцы крепко, как будто она боялась, что он тоже исчезнет, как море, как мать, как всё, что было до этого дня.


– Пойдём, деда.


Они пошли обратно, не оглядываясь. Солнце клонилось к западу, и тени удлинялись, тянулись к воде, которой больше не было. В банке, которую Айша оставила у воды, соль собиралась на поверхности, затягивая жижу тонкой белой плёнкой, гладкой, как кожа.


Чайки ждали.

Голодные электростанции

В последний раз свет погас в среду. В городе это знали, потому что кто-то ещё считал дни. По вторникам привозили хлеб, если привозили вообще. По четвергам работала водонапорная башня, если работала. Но среду запомнили не по расписанию, а потому что тьма пришла не ночью, как обычно, а в четыре часа дня, когда солнце ещё стояло над крышами, и люди думали, что это просто авария, что сейчас включат резерв, что кто-то наверху знает, что делать.


Никто не знал.


Наталья жила на двадцать третьем этаже. В доме было двадцать пять. Лифты остановились три недели назад, и теперь каждый выход на улицу был экспедицией: двадцать три пролёта вниз по лестнице, где в темноте можно было сломать шею, и двадцать три пролёта вверх, с грузом, если повезло найти груз. Она спускалась редко. Раз в три дня, когда вода в ванной, набранная в последний раз, когда башня ещё работала, становилась тяжёлой, мутной, и пить её можно было только кипячёной, а кипятить было не на чем, потому что газ отключили ещё раньше, чем свет.


В день, когда свет погас окончательно, она сидела на кухне с сыном. Паше было семь. Он сидел на полу, обхватив колени, и смотрел на окно. За окном был город. Серый, низкий, с трубами, которые больше не дымили, и с крышами, на которых уже неделю лежал снег, потому что тепло перестали давать ещё в прошлом месяце, а отопление было центральным, и без электричества насосы не работали.


– Мам, – сказал Паша, когда лампочка над головой дёрнулась в последний раз – вспыхнула ярко, на секунду, и погасла. – А когда дадут?


– Скоро, – сказала она. – Наверное.


Он не поверил. Она это видела по его глазам. Дети перестают верить быстро, когда правда приходит каждый день в виде пустого холодильника, холодных батарей и тишины в коридоре, где раньше гудели лифты.


Она встала, подошла к окну. Город был серым, но не чёрным. Где-то далеко, на окраине, ещё горели окна – там, где были дизельные генераторы у тех, кто успел их купить, пока были деньги. Или у тех, у кого были связи. У неё не было ни того, ни другого. Муж ушёл в октябре. Сказал, что идёт за хлебом, и не вернулся. Она не искала. Знала, что искать бесполезно, и знала, что, если он жив, он не вернётся, потому что возвращаться не к чему.