Соль памяти - страница 4




– Это Наташа, – сказала Наталья. – С двадцать третьего. Вы кричали. Я пришла посмотреть, всё ли в порядке.


Старуха моргнула. Взгляд её был мутным, бельмо на левом глазу блестело в полумраке.


– Света нет, – сказала она. – Я позвонила Гасе, а она не берёт. А свет включить не могу. Может, вы включите?


Наталья вошла. В квартире было холодно. Окна были открыты настежь, и ветер гулял по комнате, шевеля занавески, которые когда-то были белыми, а теперь стали серыми от времени и грязи. На столе стояла тарелка с кашей. Застывшей, покрытой плёнкой. Рядом – кружка, в которой вода замёрзла и расколола лёд.


– Тётя Галя, – сказала она. – Света больше не будет. Электростанция не работает.


Старуха смотрела на неё, и её лицо медленно менялось. Не плакала – просто гасла, как та лампочка на кухне, которая вспыхнула и погасла навсегда.


– Не будет? – переспросила она.


– Не будет.


– А Гася? Гася приедет?


Наталья не ответила. Она подошла к окну, закрыла его. Потом подошла к старухе, взяла её за руку. Рука была холодной, лёгкой, как сухая ветка.


– Пойдёмте ко мне, – сказала она. – У меня есть хлеб. Я согрею чай.


– А Гася? – повторила старуха, не двигаясь.


– Гася приедет. Я скажу ей, где вы.


Старуха кивнула, позволила увести себя. Они медленно спустились на двадцать третий этаж. Паша ждал у двери, и когда увидел их, отступил в сторону, пропуская. Старуха села на табурет на кухне, и Наталья поставила чайник – пустой, потому что воды не было, но старуха не заметила. Она сидела, глядя в окно, где уже совсем стемнело, и только далёкие огни на окраине горели, жёлтые, маленькие, как звёзды, упавшие на землю.


– Мам, – сказал Паша, когда старуха уснула, положив голову на стол. – А если Гася не приедет?


– Приедет, – сказала Наталья.


– Ты же не знаешь.


Она не ответила. Сидела в темноте, слушая дыхание старухи и сына, и чувствовала, как холод поднимается с пола, забирается под одежду, обхватывает ноги, руки, шею. В городе не было света. В доме не было тепла. На двадцать пятом этаже, где жил кто-то ещё, плакал ребёнок – тонко, надрывно, и никто не шёл его успокаивать.


Наталья закрыла глаза.

Биологические заслоны

Метро закрыли в восемь утра. Объявили по громкой связи: «В связи с неблагополучной эпидемиологической обстановкой движение поездов временно приостанавливается. Просим граждан сохранять спокойствие и следовать указаниям сотрудников полиции».


Сотрудников полиции не было. Были двое в камуфляже без опознавательных знаков, которые стояли у входа на станцию «Проспект Свободы» и никого не пускали. И были люди, которые пытались выйти.


Андрей спустился на станцию в полседьмого. Он работал в ночную смену на хлебозаводе, и смена закончилась в шесть, но он задержался, потому что давали добавку – полбуханки сверх нормы, если поможешь разгрузить муку. Мука была старая, с комками, пахла плесенью, но её всё равно пускали в печь, и хлеб получался серым, тяжёлым, с горьковатым привкусом, который люди уже перестали замечать.


Он спустился по эскалатору. Эскалатор не работал, и он шёл пешком, держась за перила, и в руке у него был пакет с хлебом – три буханки, всё, что он смог унести, спрятав в рюкзак, чтобы никто не увидел. На перроне было темно. Свет горел только аварийный, жёлтый, тусклый, и в этом свете лица людей казались восковыми, неживыми.


Он ждал поезд. Ждал долго. Потом объявили, что поездов больше не будет.