Стоп-кадр - страница 3

– Ну что, Павлович, опять полумесяц? – Антонина Захаровна возникла из темноты, как привидение в сером платке. В авоське опять что-то позвякивало, на этот раз – не банки, а что-то стеклянное. – А я вот с дежурства, из церкви. Свечи меняла, полы мыла. Господь труд любит.

– Добрый вечер, Антонина Захаровна, – кивнул он. – А я вот матч пропустил.

– Ну и славно. Меньше нервов – дольше жизнь. Я вам тут это... – она полезла в авоську, видимо за очередным пирожком, но вдруг замерла, прищурилась и уставилась куда-то вглубь парка. – Ой, а это что там такое? Гляньте-ка, Павлович. Там, у старой беседки. Никак ребёнок?

– Какой ещё ребёнок в такое время? Может, показалось? У вас очки есть вообще?

– Очки у меня для чтения, а для дали у меня вера. Идите проверьте, вы ж мужик. Или мужиком только до выхода на пенсию были?

– Вот вы язва, Антонина Захаровна. В церковь ходите, а язык как у базарной торговки.

– Это не язык, это правда. Идите давайте, а то дождь начинается, а у меня платок не казённый.

Евсений вздохнул, поднялся с лавочки и направился к старой беседке. Та стояла на отшибе, покосившаяся, с провалившейся крышей, и днём-то выглядела не очень, а ночью так и вовсе напоминала декорацию к фильму про покойников. Но Антонина не ошиблась – там и правда кто-то сидел. Маленький силуэт, скрюченный, прижавший колени к груди, вжавшийся в угол так, будто хотел слиться с деревом. Дождь усиливался, капли застучали по листве и по остаткам крыши, а силуэт не двигался.

– Эй, – негромко позвал Евсений, подходя ближе и стараясь не делать резких движений. – Ты чего тут сидишь? Ночь на дворе. Тут волки, может, ходят. Или что похуже – участковый.

Силуэт поднял голову. Девочка. Лет девяти-десяти, не больше. Волосы тёмные, мокрые, прилипли к лицу. Курточка тонкая, совсем не по погоде, джинсы грязные, кроссовки – дыра на правом носке. На коленях – мятый листок бумаги, в руке – огрызок белого мела. Она смотрела на него молча, без страха, но и без надежды, будто ждала, что он пройдёт мимо, как проходили все. Евсений вздохнул и полез в карман. Антонина, которая ковыляла следом, уже открыла рот, чтобы прочитать ему лекцию про курение, но он опередил:

– Да не за сигаретами я, успокойтесь. Платок достать хотел. Вам дать или себе?

– Себе, себе. А ребёнку вы лучше руку дайте. И пирожок. Благо у меня ещё остались.

– Опять вчерашние?

– Вчерашние, сегодняшние – какая разница, когда дитё голодное? Вы на неё посмотрите, у неё ж глаза ввалились.

Евсений присел на корточки, стараясь не кряхтеть – получалось плохо, колени давно не те. Девочка не шелохнулась, только сжимала свой мелок, будто это было последнее, что у неё осталось. Он протянул руку – сухую, морщинистую, с жёлтыми от табака пальцами и вечными трещинами на коже.

– Давай знакомиться. Я Евсений Павлович. Это вот – Антонина Захаровна, наш местный божий одуванчик. Пирожки у неё – сам Трамп обзавидуется, она тебе потом расскажет. А ты кто? Как зовут?

Она молчала. Смотрела то на него, то на старуху. Потом медленно, неуверенно, покачала головой. И протянула ему не руку – листок. Тот самый, мятый, на котором был нарисован дом вверх ногами и птица с человеческим лицом. Под рисунком, корявым детским почерком, было выведено одно слово: "Ася". Евсений взял листок, всмотрелся в рисунок и кивнул.

– Ася, значит. А говоришь ты, выходит, не очень. Ну, бывает. Я вот тоже с людьми говорить не мастер, меня бывшая жена вам подтвердит, если дозвонитесь.