Стоп-кадр - страница 4

Антонина Захаровна плюхнулась на край беседки, тяжело опираясь на трость, и достала из авоськи тот самый пакет с пирожками – мокрый от масла, с отпечатками туалетной бумаги.

– На, милая, поешь. Господь велел делиться. И не смотри на меня так, я не сумасшедшая. Вернее, сумасшедшая, но не опасная. А это вон – вообще фотограф. Он тебя сфоткает и душу украдёт. Шучу. Не украдёт. У него плёнка кончилась.

– Не кончилась у меня плёнка, – буркнул Евсений. – И вообще, хватит ребёнка пугать. Сами говорите – дитё голодное, а вы про душу.

Ася взяла пирожок. Держала его в руке, не надкусывая, будто не верила, что он настоящий. Перевела взгляд с пирожка на старуху, потом на Евсения. Потом, очень тихо, одними губами, произнесла слово. Евсений не услышал, но увидел по движению губ. "Спасибо". Или ему показалось.

Дождь припустил сильнее. Капли забарабанили по остаткам крыши, по листве, по лужам. Антонина Захаровна поднялась, кряхтя и держась за поясницу.

– Ну всё, Павлович. Я домой. У меня лампадка ещё горит, нельзя оставлять. А вы давайте решайте с ребёнком. Не бросать же её тут. У вас квартира большая, места хватит. А завтра разберёмся, чья она и откуда.

– Как это "у меня квартира большая"? У меня однушка, Антонина Захаровна. Там вдвоём не развернуться.

– Ничего. Зато тепло. И чай есть. И пирожки. Чего ещё надо? Всё, я пошла. Ася, милая, слушайся дедушку. Он вредный, но хороший. Я завтра зайду, проверю.

И Антонина Захаровна заковыляла прочь, стуча тросточкой по мокрой дорожке и что-то бормоча себе под нос – кажется, опять про беса, которого кормят табаком. Евсений остался вдвоём с девочкой. Дождь шумел. Где-то далеко проехала машина. Он посмотрел на Асю – та сидела, прижимая пирожок к груди, будто котёнка.

– Ну что, Ася, – сказал он наконец, выпрямляясь и чувствуя, как хрустнула спина. – Пошли ко мне. Тут идти пять минут. Чайник поставим. Плед у меня есть, старый, но тёплый. Будешь чай с вареньем? Варенье вишнёвое, без косточек. Я проверял.

Ася подняла на него глаза. Долго смотрела. Потом встала, взяла свой мелок, свой листок и подошла к нему. Маленькая, мокрая, молчаливая. Евсений снял с себя свитер – тот самый, сшитый матерью, протёртый до дыр, – накинул ей на плечи и повёл домой. Дождь всё шёл. Но под свитером было тепло.

Дождь разошёлся не на шутку. Если утром он моросил, будто раздумывал – идти или не идти, – то сейчас, к ночи, он принял окончательное решение и лупил по лужам с такой силой, что пузыри вскакивали и лопались, не успев набраться воздуха. Парк, ещё час назад тихий и умиротворённый, превратился в мокрую чащу, где каждая ветка норовила хлестнуть по лицу, а каждая лужа – оказаться глубже, чем кажется. Евсений шёл быстро, насколько позволяли старые кости и кроссовки на липучках, которые на мокрой дорожке держали не лучше, чем лыжи на асфальте. Ася семенила рядом – маленькая, в его свитере, который свисал до колен и делал её похожей не то на мокрого воробья, не то на огородное пугало, которое забыли снять после сезона. Рукава свитера она даже не пыталась закатать – они болтались где-то в районе щиколоток, и со стороны казалось, что у девочки нет рук, а есть только два шерстяных хобота. Евсений покосился на неё, хотел пошутить про моду, но промолчал – не тот момент.

Дорога от парка до дома занимала минут пять, но под дождём эти пять минут превращались в маленькую вечность. Фонари в посёлке горели через один – местная администрация экономила на электричестве, а может, просто забывала менять лампочки, – так что идти приходилось почти на ощупь. Евсений знал здесь каждую трещину в асфальте, каждый корень, который выпирал из-под земли, каждый поворот, за которым открывался вид на пятиэтажку с облупившейся штукатуркой, но сегодня он шёл медленнее обычного – подстраивался под шаг девочки. Ася не жаловалась, не дёргала его за руку, не показывала, что устала или замёрзла. Она вообще ничего не показывала. Просто шла, уткнувшись взглядом в землю, и изредка поправляла мокрые волосы, которые лезли в глаза.