Стоп-кадр - страница 5

У подъезда их встретила знакомая картина: облупившаяся дверь, на которой кто-то баллончиком вывел неприличное слово из трёх букв, и домофон, который не работал с девяностых. Евсений толкнул дверь плечом – она поддалась с тем самым противным скрежетом, от которого у нормального человека сводит зубы, а у местных уже выработался иммунитет. В подъезде пахло сыростью, кошками и чьей-то подгоревшей едой. На площадке первого этажа, у батареи, спал бомж по кличке Гриша – местная достопримечательность, которую не трогали, потому что он никому не мешал, а зимой даже подметал лестницу в обмен на мелочь. Сегодня Гриша был в отключке, и только храп, похожий на звук перфоратора, говорил о том, что он жив.

– Это Гриша, – сказал Евсений, кивнув в сторону спящего. – Не бойся, он добрый. Когда трезвый.

Ася посмотрела на Гришу, потом на Евсения, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на интерес – первая эмоция за весь вечер. Впрочем, она тут же погасла, и девочка снова ушла в себя, как улитка в раковину.

Лифт, разумеется, не работал. Табличка "ремонт", приклеенная скотчем к металлической двери, пожелтела и закрутилась по краям, а буква "т" в конце слова "ремонт" кто-то подрисовал маркером, превратив её в "ремонтъ" с твёрдым знаком – то ли в шутку, то ли из ностальгии по дореволюционной орфографии. Евсений вздохнул и начал подъём. Ступеньки были выщербленные, с выбоинами, в которые он давно научился не попадать ногой – за десять лет жизни в этом доме тело запомнило маршрут лучше, чем голова. Ася поднималась следом, держась за перила, которых в некоторых местах не было вовсе, а в некоторых они болтались так, что лучше бы их тоже не было.

Третий этаж. Площадка. Четыре двери – три закрыты наглухо, из-за одной слышен звук телевизора: кто-то смотрел вечернее ток-шоу, где люди орали друг на друга, выясняя, кто кому изменил и чей ребёнок на самом деле не от мужа. Евсений подошёл к двери под номером пятнадцать, достал ключ – старый, с бороздками, которые почти стёрлись, – вставил в замочную скважину, повернул. Замок щёлкнул, дверь открылась с тем самым привычным скрипом, который он слышал каждый день уже десять лет, и который для него был чем-то вроде приветствия. "Здравствуй, хозяин. Ты вернулся. Опять один". Но сегодня он вернулся не один.

– Заходи, не бойся. У меня не музей, но чисто. Почти, – добавил он после паузы, вспомнив про пыль на телевизоре и про крошки на кухонном столе.

Ася переступила порог неуверенно, как переступают край обрыва, ещё не зная, есть ли внизу вода или камни. В прихожей горела тусклая лампочка – сорок ватт, не больше, – свисавшая с потолка на перекрученном проводе. Плафона не было: старый треснул ещё в прошлом году, когда Евсений, полезши менять лампочку, поскользнулся на табуретке и задел его локтем. Новый он так и не купил – сначала забыл, потом привык. "Без плафона даже светлее", – сказал он сам себе и больше к этой теме не возвращался. Свет падал прямо на стену, туда, где висел портрет.

И Ася увидела его.

Это был чёрно-белый снимок, напечатанный на матовой бумаге и вставленный в простую деревянную рамку, которую Евсений сам сколотил когда-то давно, ещё в той жизни, где у него были жена, работа на вахте и надежда, что всё наладится. На снимке была женщина. Она сидела за кухонным столом, в руке – чашка с чаем, на лице – лёгкая полуулыбка, будто она только что заметила что-то за окном и вот-вот скажет: "Смотри, птица". Волосы убраны в пучок, на плечах – домашний халат, на столе – клеёнка в цветочек, та самая, которая до сих пор лежала на кухне у Евсения. Он ничего не менял. Клеёнка та же, чашка та же, только женщина – другая. Вернее, никакой.