Читать онлайн Глеб Тур - Стоп-кадр

Стоп-кадр

Трагикомедия одного кадра

Глеб Тур

Оглавление

Глава 1. Старик и тишина

Глава 2. Квартира, где остановилось время

Глава 3. Портрет на стене

Глава 4. Дверь открывается

Глава 5. Незваный гость

Глава 6. Завтрак и его последствия

Глава 7. Мел громче слов

Глава 8. Закон в лице участкового

Часть вторая. Выдержка

Глава 9. Косички и прочие сложности

Глава 10. Соседи проявляют интерес

Глава 11. То, чего не слышали шесть лет

Глава 12. Мать – это не всегда про любовь

Глава 13. Двое молчат по-новому

Глава 14. Плёнка, которую пора проявить

Часть третья. Кадр

Глава 15. Всё меняется, хотя ничего не происходит

Глава 16. Рисунок говорит больше слов

Глава 17. Старик смотрит без камеры

Глава 18. История кончается, они – нет

Эпилог. Без единого слова

Осень, в это время года природа настраивается к зиме, жизнь ощущается более серой, но в душе ты всегда знаешь, скоро новый год – это праздник, это то что собирает семью за большим столом и воссоединяет людей. В такое время года хочется сидеть дома, не выходить на улицу, укутаться пледом и сидеть хлебать чай с лимоном, или вареньем, кому как по душе.

Евсений Павлович это человек у которого возраст уже приближается к Господу, а давление скачет резче всяких курсов. Он работает уборщиком в местной столовой, но в свободное время увлекается своим фотоаппаратом, который он каждый день, ни то это дальняя поездка, в которую он его берет с собой, ни то очередное собрание стариков на лавочке, или вообще на день рождения близкого, он всегда за ним ухаживает, даже на работе, когда выпадает свободное время после законченного этажа, или выкуренной сигареты, он берёт фотоаппарат и тратит плёнки на всё что окружает его, сегодня это повидавший жизни рыжий кот, банка из под спиртного которую муравьи приватизировали себе, небо закрытое серыми тучами, и деревья, которые окружают весь посёлок в котором он уже живёт около десяти лет.

Надевает свой любимый поношенный сшитый матерью свитер, хлопковые брюки, кроссовки на липучках или просторные кожаные туфли, блеск которых ушел вслед за волосами. Питается как и все представители его возраста, крупы, супы, хлеб с чаем или чай с хлебом, последнее он любит больше всего, по совету стоматолога из поликлиники.

На часах время без десяти шесть, за окном вечереет, небо становится темнее и мир потихоньку погружается в сон, а Евсений Павлович повесил ключи на крючок в подсобке и начал собирать свою сумку. Подсобка в этом заведении представляла из себя гроб два на два метра, в котором всё пропахло мясом а на стене красуется календарь, отстающий на пару лет и закрывающий собой дырку в пвх – панели и пожелтевшую брошюру о технике безопасности. Вдруг, входная дверь открылась, со скрипом.

– Павлович, чего сегодня у тебя интересного? – дошёл до его слухового аппарата голос близкого товарища, второй повар Виктор – Ты уж запарил уходить пораньше. Тебе как будто деньги за переработку не нужны.

Евсений взял сумку в левую руку, а правую засунул в карман, достав пачку “Camel”, выдохнул носом, полный мокротой и свободой, впереди как – никак два выходных.

– Да заливай, Вить. Какие деньги когда матч седня? – произнёс с привычной хрипотой Евсений, придерживая губами сигарету.

– Да ты чо! – Сказал Виктор, прикрыв рот рукой и смотря на своего товарища глазами, полные горя – А я же забыл, голова моя дырявая! А кто играет?

– Кхм – Вырвалось у Павловича изо рта, когда табак в очередной раз дошёл до его гортани, а дешёвая пластмассовая зажигалка, горячая сверху, полетела в привычный карман – Да Спартак с Долгопрудными.

– А-а-ай!! – протяжно завыл Виктор, от горя прикрывая рот руками – Ну как я мог забыть! Ах зачем я просился на подольше, зачем!

– Ну, удачи тебе поварёнок, я расскажу как прошла игра – сказал Павлович переступая потрескавшийся деревянный порог, направляясь к выходу.

– Да всё равно на втором тайме продуют – последнее что слышал Евсений, закрывая дверь.

На часах стрелки двигаются к девятому часу, а наш персонаж медленно, следуя движению машин направлялся к себе домой. И в этот миг, когда слева от него бушует поток автомобилей, у каждого из которых своя судьба, своя семья, своя история, а справа же находится начало леса, который переделали под парк, кроны высоченных, сильных и повидавших жизнь сосен стремились к верх, и у каждого дерева тоже была и своя судьба и своя история, но не та, что ждёт автомобилистов, вряд-ли птицы сделают своё гнездо на крыше “Москвича”, а дятел будет стучать по стеклу “Бентли”. Именно в парк решил направиться Павлович, посмотрев на время на наручных часах фирмы “Союз”, которых тоже он не забывает протирать или оставить их дома.

– До матча ещё далеко, может, я успею сделать пару снимков – сказав это, он вошёл в еле освящённую тьму парка, в которой можно было спрятаться от пугающего этого старика внешнего, громкого мира.

Евсений шёл, а шум города стихал, сливаясь сначала с ночной тишиной, шелеста листвы под ногами, и наконец – любимой нашего героя тишиной. Он вышел по тропинке на открытую местность, подошёл к ближайшей лавочке, смахнул с него листву и с тяжким выдохом, в котором сошлись и тягость, он вдохнул полную грудь, своим сопливым носом, чистого воздуха, пока ещё не совсем тронутой природы. Он мог бы просидеть так, смотря на красивый полумесяц и две одинокие звезды, которые друг-от-друга расположены далеко, но знакомый стук тросточки, которая тихо. но приближалась в его сторону. Антонина Захаровна – местный божий одуванчик, каких в каждом посёлке по штуке. Лет под восемьдесят, сама лёгкая, почти прозрачная, будто сквозняк. Ходит в одном и том же сером платке, заколотом булавкой у горла, и в пальто, которое помнит ещё советские очереди. Глаза блёклые, но тёплые – смотрит на всех как на заблудших, но не осуждает, а жалеет. Каждое воскресенье печёт пирожки и несёт в церковь – кормить батюшку и прихожан, потому что "Господь велел делиться". Дома у неё целый угол с иконами, лампадка горит круглые сутки, а на тумбочке – молитвослов, зачитанный до дыр. Молится каждый день: за соседей, за пьющего племянника, за страну, за погоду. Искренне верит, что Бог всё управит, – и не замечает, что жизнь её не меняется годами. Не потому что Бог не слышит, а потому что сама она ничего не делает, чтобы что-то изменить. Ждёт. Терпит. Уповает. Это у неё называется "смирение". Остальные называют "привычка".

– Чего не спится, Евсений Павлович? – послышался мягкий, тоненький и протяжный голос Антонины Захаровны, которая шла с авоськой с другой, не менее плохо освещённой стороны парка – седня ж матч вами всеми любимый!

Евсений плавно повернул голову в её сторону, и ответил:

– Да вот, вышел на ясное небо поглазеть, от города убежал.

Она плюхнулась на лавку, положила трость между своих ног, и на трость повесила свои руки, пропахшие церковью и выпечкой.

– А вы всё города боитесь, не так ли? – спросила она, вглядываясь в тёмное небо.

– Э-эх, да если – бы боялся, то уехал бы отсюда куда глаза глядят. Я не города боюсь, а того что с посёлком стало. Раньше же, когда я маленьким шкетом был, посёлок наш был просторней, людей было меньше да и машин.

– Ну заливайте, раньше-раньше. Раньше и хлеб стоил по 15 копеек, и чего с того? Молодняк прёт, посёлок уже таковым не кличут, теперь он ПДД сокращённо.

– ПГТ - вообще-то - Поправил её Евсений.

– Да бог с ним две буквы перепутала. Ну бог с ним, хватит спорить. Я вам тут, пирожки напекла – сказала та, и полезла в свою авоську – где-же, где-же вы мои хорошенькие, а, вот! – торжественно сказала она и вытащила полиэтиленовый пакет, мокрый от масла и через который видно два пирожка, укутанные туалетной бумагой. Она протянула их ему, своими трясущимися руками.

– Вот, только сегодня испекла. Сам Иларион сказал что вкуснее пирожки только в пекарне Московской при Кремле! – эти похвалы каждый день меняются, и кажется, что скоро сам Дональд Трамп скажет что пирожки у Антонины лучше всякой нефти.

– Спасибо. – сказал Евсений, взяв еду, и держа его в одной руке, левой полез в карман, за сигаретами. Антонина думала что и ей подарок взаимный причитается, но нет, Евсений опять верблюда достал.

– Да хватит вам! Сами говорите, воздух чище тут, воздух чище тут! А сами, мм? Каждый божий день эту дрянь курите, вы БЕСА ТАК КОРМИТЕ!

Лавочка тряслась ещё минуту, под весом старушки, которая бешено на ней вертелась, но потом с крика, перешла на разговоры. Деменция, что ещё сказать.

– .. даже если вспомнить моего Витеньку, мы с ним бок о бок прожили дватцать с лишним лет. и как думаете. от чего слёг он раньше меня?

Евсений стряхнул пепел с сигареты, посмотрел на неё, будто не знал правильный ответ на этот вопрос.

– Часом не от сигарет?

– Именно! – радостно сказала она – А я ведь говорила ему, пожалей себя, не кури ты это. Ну что же поделать. О-ох. Бросайте курение, я серьёзно.

– Подумаю ещё – сказал Евсений.

Спустя минуту тишины, когда оба старика смотрели в звёздное небо, Евсений встал, взял свои вещи, и пирожки, помог ей встать с лавочки, и оба разошлись в разные части парка.

Входная тоненькая дверь квартиры под номером 15 тяжело открылась – петли давно просили масла, но у Евсения руки не доходили, а может, просто привык. В лицо ударил знакомый запах: смесь старой бумаги, табака и химии от проявителя – так пахнет жильё человека, который давно живёт один и не ждёт гостей.

В прихожей – тесно, но чисто. Вешалка на два крючка: на одном пальто, на втором – старая кепка, которую он не носит, но выбросить жалко. Под ногами половик, протёртый ровно посередине – там, где он каждый день разувается. На стене, прямо напротив входа, портрет Любы. Чёрно-белый, снятый им самим лет двадцать назад: она сидит за кухонным столом, в руке чашка, взгляд куда-то вбок, будто заметила что-то за окном и вот-вот улыбнётся. Под портретом – маленькая полочка, на ней засохший цветок в пузырьке из-под лекарства.

Евсений, не включая свет, по привычке кивнул портрету, снял обувь и прошёл на кухню. Там всё как всегда: стол, покрытый клеёнкой в цветочек, два стула, старенький холодильник, который гудит так, будто вот-вот взлетит, и полка с посудой – три тарелки, две кружки, одна с трещиной, но ещё живая. На плите – чайник. Он щёлкнул кнопкой, чайник зашумел, и в этом шуме растворилась ночная тишина. Пирожки Антонины он положил на стол, достал из шкафа банку с вареньем, отломил кусок хлеба. Налил чай – без сахара, как всегда. Сел. Откусил пирожок. Капуста. Или картошка – не разобрать, но вкусно. Антонина своё дело знала.

Он жевал, смотрел в стену, потом перевёл взгляд на телефон – старенький дисковый аппарат, который стоял на подоконнике. Сам аппарат был в пыли, но трубка – идеально чистая, протёртая до блеска, будто кто-то брал её в руки чаще, чем можно было предположить. Номер Любы он помнил наизусть, да и как забыть – цифры "3" и "7" на диске почти стёрлись, только по белому следу и можно было угадать, куда он крутил чаще всего. Набирал редко, но метко.

Вытер руки о штаны, пододвинул телефон к себе, покрутил диск – сначала один раз, потом второй. Замер. В трубке пошли гудки. Длинные, ровные, спокойные – не то что у него внутри.

– Алло, – раздался на том конце женский голос. Сухой, ровный, без радости. Люба.