Читать онлайн Сильвестр Сталлоне - Ступени: Автобиография

На грунтовой дороге, сбегающей к морю где-то в глубине Пиренеев, мне попалась вывеска. Гадалка. Всего 100 песет – и тебе предскажут будущее.

Шел 1969-й. За пару месяцев до этого я бросил Университет Майами, недобрав двух или трех зачетов до диплома, и теперь, как и многие мои ровесники, таскался по Европе с рюкзаком, пытаясь «найти себя». Если во всей Испании кто и нуждался в предсказании судьбы, так это я.

Гадалку звали мадам Пилар. Жила она чуть дальше по дороге, в какой-то развалюхе. Длинные черные кудри выбиваются из-под платка. Типичная цыганка. Я сел напротив. Она завернула в носовой платок яйцо и раздавила его. Затем взяла мою ладонь и принялась по ней читать.

По-английски она говорила еле-еле, так что я улавливал суть как мог. Сказала, что у меня двойная линия жизни – я проживу две совершенно разные судьбы. Ткнула в какую-то точку на ладони: перелом случится годам к 25. (Мне тогда только-только стукнуло 23.) Показала три линии брака. Странно.

А потом пошли предсказания.

Она говорила с абсолютно непоколебимой уверенностью. Все, что мне удалось разобрать, невзирая на ее акцент, я записал в блокнот, едва выйдя за порог. Чтобы не забыть.

«Дух актера наблюдает за мной из царства мертвых. Черные волосы. Чувствительность. Он – моя защита».

«Женщина постарше, из тех, что на виду, втянет меня в театральную жизнь».

«Успех к 1976 году».

«Драма, никакого пения. Избегать комедий».

«Сейчас у меня ум 40-летнего, но в 40 я получу ум 22-летнего».

«Меня ждут нервное напряжение и сомнения в собственных решениях».

«Я должен всегда верить в свою правоту и в правильность своих поступков».

Кажется, мадам Пилар знала обо мне то, что уже было правдой… или вот-вот станет ею. Трудно не принимать такие пророчества всерьез, когда стоишь на распутье, – а я стоял именно там. И был в самом подходящем возрасте: мальчишкой уже не назовут, но и мужчиной себя считать рано – маловато страдал. Любой путь к «самопознанию» неизбежно упирается в эту бетонную стену. Тебя тянет «исследовать свои границы» и «расширять сознание», но при этом ты делаешь вид, будто тебе не придется рано или поздно столкнуться лоб в лоб с простым фактом: жизнь – это борьба, а мир порой чертовски жесток.

За мной этот грех тоже водился. Ничего я не искал. Я прогуливал жизнь, как уроки. И теперь мне предстояло решить: продолжать имитацию дальше или сделать первый шаг навстречу реальности.

Я метил в актеры. Два бессмысленных года я просидел на театральном отделении Университета Майами, пролетая мимо главных ролей и переплавляя эти отказы в творческий запал: мы с приятелем Джоном клепали сырые спектакли в тусклом церковном подвале. Было весело, но все это вело в никуда. Как и моя нынешняя жизнь.

Надо было что-то менять.

На следующий день я покинул Пиренеи и ближе к сумеркам добрался до пляжа где-то на Коста-Брава[1]. Ни души, только у самой кромки воды рыбак соскребал мидии с обнажившихся камней. У меня оставалась жалкая горстка песет, и я отдал их старику за полдюжины моллюсков. Потащил свой нищенский ужин на вершину холма над пляжем. Нашел местечко поудобнее, привалился к рюкзаку, стянул ботинки. И, вскрывая щепкой раковину за раковиной, никак не мог отделаться от мысли: я ведь транжирю свой самый ценный актив – время. А время – самый властный, самый безжалостный хозяин жизни.

Сидя высоко над Средиземным морем, под солнцем, уже ушедшим за Пиренеи, я предельно ясно понимал: пора завязывать с прежней жизнью и начинать строить новую – вокруг собственной мечты. Надо возвращаться в Америку. К этому верховному творцу и палачу человеческих сердец, в единственный и неповторимый Нью-Йорк.

Опускалась ночь. Я смотрел на почерневшее море и думал: пора взрослеть. Пора отправляться в самое пекло, салага.

Я вышел из автовокзала Порт-Оторити после 10 часов в самолете и двух в автобусе, и на меня обрушились волна жара и шквал шума, к чему я был совершенно не готов. Немыслимый гул голосов, скрежет чемоданов, которые волокут по линолеуму и бетону, грохот бесконечного потока машин и повсеместное гудение клаксонов, перекрывающие музыку из автомагнитол, – все это сфокусировалось в моем восприятии, как солнечные лучи под лупой, и превратило летний нью-йоркский воздух в обжигающую волну адского пламени и людской суеты.

С возвращением домой, Слай.

Близился закат, ночевать мне было негде, и во всем этом городе-гиганте – миллионы душ! – я не знал ни единого человека. Нет, правда. Я понятия не имел, куда податься. Я шагнул на улицу, оказался в толпе незнакомцев и стал, задирая голову, высматривать таблички, чтобы сориентироваться. Сорок вторая улица и Восьмая авеню. Знакомо. Наша первая квартира – та, где я жил младенцем, – была на Сорок шестой улице, угол Девятой авеню, в самом сердце Адской кухни[2]. Рукой подать. И я решил пройтись – туда, где все началось.

Я родился 6 июля 1946 года совершенно неожиданно для собственной матери. Детей она не хотела никогда и упорно отрицала, что беременна, пока в одну субботу под вечер прямо в автобусе у нее не начались схватки. Какой-то добрый пассажир помог ей выйти и довел до ближайшей больницы, которая оказалась благотворительным отделением для бедного рабочего люда.

Роды были тяжелыми.

Возникли осложнения.

Вылезать наружу я не желал, и кто-то из медперсонала пустил в ход щипцы, чтобы вытащить меня. А это всегда рискованно. Стоит неудачно наложить их младенцу на голову – и можно спровоцировать пожизненные увечья: переломы черепа, повреждения мозга, травмы лица и глаз, а в моем случае – паралич и необратимое уродство. Они случайно передавили нерв, левую половину лица мне частично парализовало, и это навсегда изменило мою жизнь. Так и остались у меня этот кривой рот и вечно невнятная речь. Тут уж ничего не поделаешь.

Жили мы в крохотной квартирке – из тех, что назывались «холодными». Название говорило само за себя – горячей воды там не было, и мытье посуды превращалось в проблему. Мыться, особенно зимой, было равносильно пытке, так что на водные процедуры отваживались редко. Мать грела воду на газовой плите, подмешивала к ледяной воде в ванне и обтирала меня губкой. Впрочем, по большей части эта маленькая ванна служила нам кухонным столом. Когда ее не использовали по прямому назначению, сверху просто клали кусок фанеры – красота же.

Аренда обходилась около $15 в месяц. Центрального отопления не было. Плита – одна-единственная горелка с маленькой решеткой. А теперь – гвоздь программы. Отец заткнул дыру в плинтусе куском металлической мочалки, чтобы отвадить крыс. Он считал, что сквозь такое препятствие им не прогрызться – в зубах застрянет. Но на всякий случай он согнул крышку от большой банки из-под томатов и тоже пристроил ее на дыру.

Что и говорить, жили мы небогато. Первой моей колыбелью был ящик от комода с подушкой внутри. Позже я перекочевал в какую-то конструкцию с запирающейся крышкой; звучит жестоко, но так было лучше для всех, потому что родился я гиперактивным, как маленький вулкан. Кому захочется, чтобы карапуз выползал из окна на пожарную лестницу? А я проделывал это не раз. Как-то раз я попросил у отца кошку. Он ответил, что, если мне так нужен питомец, я могу поиграть с мышатами, которые пролезали сквозь металлическую мочалку и прилипали к ленте от мух под раковиной, розовенькие и голые.

Мой старик был парикмахером, который мечтал петь, но до смерти боялся сцены, поэтому пошел в школу парикмахеров – на женских прическах можно было больше заработать. Там он и познакомился с моей матерью. Ей всегда хотелось быть звездой – актрисой, танцовщицей или кем-нибудь в этом духе. Слава была ее навязчивой идеей. А закончилось все тем, что она устроилась сигаретницей[3] в ночной клуб Diamond Horseshoe Билли Роуза в подвале отеля Paramount на Западной Сорок шестой улице. Много лет спустя она хвасталась новым знакомым, что была в клубе «звездой программы». И ведь искренне в это верила. По правде сказать, она была мечтательницей. Может, от нее я и подцепил эту заразу?

В общем, они поженились, но возникло небольшое осложнение.

Моя мать забыла развестись с первым мужем, Томми. Это был дюжий дальнобойщик из Кинсбурга, штат Нью-Джерси. А еще у нее имелся четырехлетний сын, рождение которого она отрицала всю свою жизнь. Такое двоемужие отцу категорически не понравилось. Когда он узнал, то, если верить нашей родне, переломал кучу мебели и пробил кулаками не одну стену. Так было положено жестокое начало их бешеному браку. Оба заводились с пол-оборота. Стычки между ними стали обычным делом. Стоял нескончаемый ор. Как многие мужчины, рожденные во время Великой депрессии и отслужившие в армии во Вторую мировую, отец был ходячей пороховой бочкой. Мать – особу весьма своеобразную, даже эксцентричную – это ничуть не пугало. Она задиралась, провоцировала, а если дело доходило до рукоприкладства, могла и сама прописать в ответ.

Холодная квартира превращалась в ее собственное маленькое нетопленое поле боя.

Ребенком я был трудным; мать с отцом тоже были непростыми родителями. На каком-то довольно раннем этапе, как я понимаю, вся эта возня с детьми стала мешать им искать свое место в суровом городе, и они сплавили меня за реку, в Куинс, в район Джексон-Хайтс – в пансион, который держала милая старушка-шведка по прозвищу Мама Хэнсон[4]. Шесть спален в пансионе всегда были заняты коммивояжерами, стюардессами или всякой разношерстной публикой – бродягами, скитальцами и перекати-поле, проезжавшими через город. Я был там единственным ребенком, но меня это не волновало. В пять часов подавали ужин, и я сидел с этими славными незнакомцами, слушая, как они рассуждают о «жизни» – или об ее отсутствии. А когда рядом не было Мамы Хэнсон, ее дочери-подростки по очереди присматривали, чтобы я куда-нибудь не уковылял.