Тень Мастера - страница 4

— Зачем?

Одно-единственное, простое, как удар сердца, как падение капли, слово. Но в нем был заключен весь первый, самый трудный экзамен. В нем не было ни угрозы, ни насмешки, ни любопытства — лишь абсолютное, всепроникающее требование истины, требование обнажить саму душу. Кэнсин понял это мгновенно, всем своим существом, каждой клеткой. Он знал, что ложь здесь неуместна и смертельно опасна, что любая фальшь будет распознана мгновенно. Все те красивые, высокопарные, отточенные в беседах с князьями и сановниками фразы о великом служении, о восстановлении чести клана, о верности кодексу Бусидо, которые он привык использовать как щит, как дымовую завесу, рассыпались в прах перед этим простым, обнажающим саму суть вопросом. Они были бы здесь кощунством, профанацией, оскорблением этого места. Нужна была правда, и только правда, какой бы жалкой, эгоистичной и неприглядной она ни казалась.

— Я хочу стать сильнее, — ответил он, все еще не поднимая головы от земли, и голос его звучал глухо, но твердо. — Моя школа уничтожена, раздавлена, как сухой лист в кулаке. Мой прежний учитель, мой единственный наставник, человек, давший мне Путь, мертв. Предан и убит. И я ничем не смог ему помочь. Я чувствую, что мой меч потерял душу. Он больше не поет в моих руках. Он молчит. Это просто кусок заточенной стали, мертвый груз. Я ищу Истинный Путь, учитель. Путь, который даст моей жизни смысл, а моему клинку — голос. Путь, который выведет меня из этой тьмы.

Старик в тени навеса издал короткий, сухой звук — нечто среднее между выдохом и треском ломающейся в мороз ветки. Звук этот мог бы сойти за смешок, если бы не был начисто лишен и тени веселья, теплоты или участия. Это был звук, который издает сама ирония бытия, наблюдая за тщетной, комичной суетой муравьев. Это был звук, в котором слышался опыт тысячелетий.

— Истинный Путь? — проскрипел он, и в его голосе Кэнсину послышался отзвук бесконечной, вселенской усталости. — Ты ищешь того, чего нет, мальчик. Ты гоняешься за фантомом, за отражением луны в колышущейся воде, принимая его за саму луну. Путь — не вещь, которую можно найти, как потерянную на дороге монету, или получить в награду за усердие. Путь нельзя купить или заслужить. Ты сам и есть свой путь. Твоя поступь, твое дыхание, твои ошибки и твои редкие прозрения — вот из чего он сплетен, нить за нитью. И твоя школа мертва именно потому, что искала что-то вовне, в ложной красоте форм и бездушной остроте стали, в гордыне и жажде власти, вместо того чтобы заглянуть внутрь, в ту бездну, что есть в каждом. Покажи-ка мне эти свои мечи, которые, как ты думаешь, потеряли душу. Покажи мне свою душу, выкованную из стали.

Кэнсин медленно, повинуясь, выпрямился. Его колени с влажным, хлюпающим звуком вынырнули из грязи. С трепетным, почтительным замиранием сердца, какое бывает, когда достаешь из семейного алтаря священную реликвию, он отстегнул от пояса катану и вакидзаси и, держа их на вытянутых, словно для священного подношения, ладонях, приблизился к мастеру. Сэкиро не шевельнулся, не протянул рук навстречу, не проявил ни малейшего интереса. Он лишь слегка, почти пренебрежительно склонил голову набок, и его холодные, прозрачные, всевидящие глаза бегло, как показалось Кэнсину, почти с оскорбительной поспешностью оглядели лакированные, с тонкой, искусной росписью цветущей сакуры ножны, тугую, шелковую, потемневшую от пота оплетку рукоятей, массивные, украшенные фамильным гербом железные гарды-цуба. Взгляд этот не задержался ни на одной детали, не оценил мастерства оружейника. Он скользнул по ним, как по пустому месту.