Тени Гонконга - страница 2



Я вела себя так тактично. Кружила вокруг нее, словно облачко.

И толку-то?

Теперь она наконец выбралась из дома, но не в Лос-Анджелес, а в Гонконг. Решилась наконец поднять голову, но не выше экрана смартфона.

– Знаешь, ма, тебе не стоит жить одной. – Сюзанна решает перейти в атаку. – Мы же как-то говорили о том, чтобы найти тебе место в…

– Ну я хоть не в твоем доме живу. Это настоящая коробка.

Она вздрагивает от моего тона.

– Сюзанна, у тебя там воспоминания торчат из стен, как гвозди. Неудивительно, что ты такая бледная и болезненная. Ты истекаешь кровью. Продай его.

– Слушай, ну у тебя все по-другому было, – говорит она, сжимая руль. – Ты не любила папу так, как я любила…

Она не в силах договорить, но я слышу в ее голосе горький триумф. Будто она хочет сказать: признайся, что ты его не любила. Признайся, что ты не представляешь, каково мне.

– Зависит от того, что ты имеешь в виду под любовью, – говорю я. – Он очень много для меня значил. Я по нему скучаю. Но меня не выворачивало из-за него наизнанку, да он этого и не требовал. Понимаешь, к тому времени, как мы познакомились с твоим отцом, мне вовсе не хотелось чего-то хрупкого, такого, что могло бы рассыпаться в прах прямо у меня в руках. Я словно долго плыла, жадно ловя воздух, а с ним у меня появилась лодка. Мы вместе построили ее и знали, что она будет нести нас столько, сколько нам понадобится.

– Ну, я не хотела лодку, я хотела нечто другое, – с жаром заявляет дочь, – и получила.

– Будь у тебя сейчас лодка, может, ты бы не зависла так на одном месте.

– Да хватит уже про лодки! Иногда просто невозможно… невозможно просто оставить все позади и жить дальше, мама! Вот так легко и быстро! Я не готова продать дом. Просто не готова. Я…

– Так ты решила, принимаешь мое условие?

Снова тишина, но на этот раз его нарушают атмосферные помехи. Начинается дождь. Сюзанна включает дворники, и они с недовольным скрипом скребут по ветровому стеклу.

– Я хочу сначала разобраться с Мэйденхэйром, – говорит она, – а потом да, готова заняться этим твоим… нападением.

Она снова скребет запястье, на этот раз до крови.

Впервые я увидела Мэйденхэйр-Хаус в сентябре 1953 года.

Но по-настоящему история начинается гораздо раньше.

Я смотрю на свою дочь, на очертания ее подбородка, на запавшие глаза, на волосы, падающие потрепанной шалью на лицо, на ворот свитера, застегнутый до последней пуговки и сдавивший горло, будто петля.

– Я полечу с тобой в Гонконг, – произношу я, и Сюзанна вздрагивает от удивления.

– Ты шутишь?

– Почему нет? Я десятилетиями копила бонусные мили авиалиний – обидно будет умереть, так их и не использовав. Я уже накопила на вип-статус – могу лететь бизнес-классом. – Сюзанна продолжает возражать, но мы уже приехали на место, к маленькому бунгало, где я почти полвека прожила с покойным мужем. Мне хочется сказать дочери: не возвращайся в свой коробочный дом. Коробки не для жизни, людей в них хоронят. – У них там еще бонусом ускоренное прохождение паспортного контроля, – говорю я ей. – Это самое важное.

– Вот это – важное? Ма, тебе восемьдесят пять! Кому какое дело до ускоренного прохождения миграционного контроля? Ты не можешь просто…

Кому есть дело? Тем, кому восемьдесят пять. Кто может умереть в любой момент, просто упасть и умереть. Кто слишком долго жил на границе, между странами и не хочет умереть где-то посередине.

2

Цзюлун, Гонконг, сентябрь 1953 года