Тени Гонконга - страница 7



Но Старшая Сестра часто несет невероятную чушь.

– А есть ли у кого-то из детей талант к работе с бумагой? – спрашивает дядя у па, который неподвижно стоит у печки.

– Третья Сестра чудесно вырезает, – говорит па, хотя это полное вранье. Ма никогда не разрешала мне брать ее ножи для вырезания. И даже острые карандаши.

Мне начинает щипать лицо, потому что теперь карандаши уже не такие острые, я же столько ими рисовала по ночам.

Дядя смотрит на меня.

– Сколько тебе лет, Третья Сестра?

Я сжимаю губы.

– Манеры у нее, как у ослицы. Она немая или просто невежа? – спрашивает Первая Жена.

– Ей шесть, – говорит па, хотя обычно считается, что мне семь.

– Иди сюда, – командует мне Дядя, и Вторая Сестра толкает меня вперед. Дядя вытаскивает из одного из своих огромных рукавов маленькую лошадку из чего-то белого и протягивает мне ее на открытой ладони, чтобы я ее разглядела. Пальцы у него тоже белые и как будто из чего-то вырезанные. – Вот тебе подарок, – говорит он. – Это твердый фарфор. Настоящий. Ну же, бери.

Я не хочу прикасаться к его руке и беру лошадку двумя пальцами.

Перевожу взгляд на па – он кажется маленьким и сгорбленным.

– Третья Сестра – это не годится, – говорит Дядя. – Надо тебя называть Маленькая Мей. – Он встает, чуть не сталкивая с лежанки свою тощую жену. – Ну хорошо, пока все. Может, еще когда-нибудь увидимся, – обращается он к па. – Если японская армия нам не помешает.

У моих сестер озадаченный вид, а может, и у меня тоже, потому что у нас в деревне слово «японский» произносят только особенным шепотом, похожим на детский.

Я мало что знаю о японцах – иногда мы находим в канавах мертвых партизан генералиссимуса Чан Кайши, но не знаем, откуда они берутся. Бабуля громким шепотом говорит: «Это японцы», и я тогда представляю себе японцев существами вроде драконов, которые сбрасывают людей с неба.

Список вещей, о которых нельзя говорить вслух, становится все длиннее: сначала японцы, теперь ма.

Скоро будет неважно, что я дала обет не разговаривать, – всем остальным тоже почти ничего нельзя будет сказать!

Дядя уходит, рукава его развеваются, одеяние хлопает полами, а Первая Жена идет за ним. Я видела картинки с людьми, которые носят такие одеяния, в книгах па. Старые картинки. Старые люди. У них еще на спину свисают длинные косы, похожие на змей. У таких людей есть особенное имя, но я его забыла.

Теперь и у меня есть свое особенное имя.

– Повезло тебе, – говорит Вторая Сестра, не отрывая взгляда от моей новой фарфоровой лошадки, а вот Старшая Сестра просто фыркает.


Перед сном па достает свою двухструнную эрху.

Он не прикасался к ней с тех пор, как пропала ма.

У меня внутри все горит, будто там светлячки летают. Может, он знает, что ма вернется? Ну вдруг? Иначе почему бы он ее достал?

Мы садимся на полу у его ног, пока он настраивает эрху.

Все точно как два месяца назад.

Не хватает только ма.

– Хочешь попробовать? – спрашивает па, протягивая мне смычок.

До ухода ма па давал мне уроки. Он не стал бы сейчас предлагать мне смычок, если б не ждал ее обратно. Значит, она точно вернется. И тогда я снова смогу говорить. И спать. Я взволнованно киваю, поднимаюсь на ноги и сажусь на место па, прижимая колени к инструменту. Я знаю всего несколько песен. Наверное, именно поэтому, когда играет па, музыка длится часами, но, когда за смычок берусь я, она заканчивается слишком быстро.