Читать онлайн Елена Эхова - Тени терема

Солнце клонилось к горизонту, багровым краем цепляясь за кромку леса. Князь пал без чувств прямо во дворе терема пред глазами людей, и ни травы, ни притирания не помогали ему. Земля будто застыла на миг, прислушиваясь: не раздастся ли снова его твёрдый голос.

В княжеских покоях сгущался полумрак. Тяжёлый дух горьких трав висел в воздухе, пытался заглушить саму болезнь. Терем затаил дыхание, и даже ветер не смел ворваться в приоткрытое окно. У дверей застыли стражники с лицами каменными, не пускавшие никого внутрь.

Внутри, у ложа, сутулился седой лекарь. Руки его дрожали, и дрожь выдавала то, чего он не решался молвить вслух. То и дело проводил он ладонью по лицу, стирая не усталость, а собственное бессилие.

— Жар есть, а пота нет, — бормотал он, склоняясь над князем, ощупывая его пальцы, холодные и твёрдые, будто из воска отлитые. — Сердце бьётся, да не в лад. Дыхание ровное, слабое… Силы уходят, как вода сквозь решето. Не знаю я такой хвори. Не встречал.

Князь лежал неподвижно, и только веки чуть подрагивали, точно силился он вырваться из тяжкого сна, но неведомая сила держала его в плену. Лицо его было бледно, а на висках проступали синие жилы.

В коридоре за тяжёлыми дубовыми дверями понемногу собирались бояре. Голоса их звучали приглушённо, но в каждом слове сквозил колючий страх.

— Это поветрие, мор, ведьмой насланный, — шептал боярин с седой бородой, опасливо оглядываясь, ибо стены могли подслушать. — Князь велел привезти ведьм на суд, вот и поплатился…

— Кара богов светлых, — вторил ему другой, теребя край пояса так, что ткань грозила расползтись. — Забыли старые обычаи, перестали ходить в молельные избы, вот и пришло возмездие.

— Молчите! — рявкнул третий, стукнув кулаком по стене, и тут же опасливо оглянулся. — Не время языки распускать. Словами беду не отгонишь.

Напряжение висело в воздухе гуще ладана, сжимало терем, заставляло каждого говорить тише, двигаться осторожнее. Бояре косились друг на друга, выискивая в чужих взглядах вину или страх, и каждый втайне боялся, что завтра хворь коснётся кого-то из них.

А за стенами терема уже шептались, передавая страшную весть из уст в уста. Простые люди затворяли ставни, шептали заговоры от лиха, мора и всякой хвори, что ходит не по ветру, а по воле тьмы.

Приёмная палата тонула в тусклом свете. Восковые свечи чадили, роняя тяжёлые капли, а тени метались по бревенчатым стенам, точно пытались вырваться наружу и разнести весть дальше. В полукруге у возвышения застыли бояре с лицами, скованными тревогой и многолетней привычкой держать спину прямо даже перед лицом гибели. Воздух был густ от запаха воска и едва уловимой горечи полыни, рассыпанной по углам. Клали её от нечисти и сил тёмных, ныне казалась она жалкой защитой.

В центре, не склоняясь ни перед кем, стоял видун. Высокий, прямой, в одеянии тёмном.

— Болезнь князя — не случайность, — молвил он.— Не мор, не поветрие и не гнев светлых богов. Это дело рук ведьмы Синеоки. Она наложила на него оковы тьмы, тянет теперь жизнь из князя, капля за каплей. Не успокоится она, пока не погаснет огонь жизни князя.

Прокатился по палате сдержанный вздох. Кто-то из младших бояр отступил на шаг, опасаясь, что слова могли обжечь иль беду принести.

Шагнул вперёд старый боярин Горислав. Седой, с лицом, изрезанным глубокими морщинами. Была в его глазах упрямая, тяжёлая решимость, выкованная годами службы и потерь.

— Уверенно ты говоришь, ведун, — молвил он. — Но слово твоё — не закон. Прежде чем клеймить ведьмой опальную княжну, надобно спросить совета у жрецов светлых богов. Пусть они воззовут к заступничеству, пусть скажут, чья рука наложила эту хворь.

Не дрогнул видун. Склонил он чуть голову, прислушиваясь к чему-то далёкому и зловещему, что слышали только его уши, а потом медленно поднял глаза на Горислава.

— Жрецы будут взывать к богам, а князь тем временем испустит последний вздох, — холодно ответил он. — А мы должны действовать. Княжеская воля, даже безмолвная, требует защиты. И я знаю, как эту защиту поставить. Ибо я — видун, я вижу тропы и дороги перед собой, а вы слепы.

— Княжеской воли мы не слышали, — упрямо возразил Горислав. — Слышим только твои слова. А слова, как дым, развеются, да беды наделают.

Вокруг зашевелились, зашептались.

Видун шагнул вперёд. Не спеша, но так, что все невольно отступили.

— Князь не может говорить, но его власть не умерла. И пока он дышит, я действую от его имени. Слушайте приказ: удвоить стражу у покоев княжеских. Никого не пускать внутрь. Ни родичей, ни ближних советников, ни княжича. Пусть никто не приблизится к ложу, пока не снимем мы эту тьму. Оставьте подле князя одного лекаря. И только его.

Бояре замерли. Слышно стало в тишине той, как потрескивает фитиль свечи и как где-то в дальних переходах терема скрипит половица. Кто-то хотел возразить, но слова застряли в горле, тяжёлые да бесполезные.

— А если это ошибка? — тихо спросил молодой боярин, едва успевший отрастить бороду. — Если мы не пустим тех, кто мог бы помочь?

Повернулся видун к нему, и взгляд его был холоден.

— Ошибка — позволить любому, кто приблизится, добить князя, пока он лежит без памяти. Мы не можем доверять ни сердцу, ни родству, а только делу.

Горислав стиснул зубы, да не стал спорить вновь. Понимал он, что сейчас не время для долгих речей.

Расходились бояре молча, каждый унося с собой свой страх.

Остался видун стоять посреди зала, знал он, что теперь любое движение в тереме будет происходить только с его ведома, и тишина, опустившаяся на палаты, стала не покоем, а затишьем.

Переходы терема тянулись длинными светлыми коридорами. Сам воздух здесь был иначе, чем за стенами — чище да строже. Резные двери, украшенные птицами и травами, стояли чуть приоткрытыми, и из горниц доносились приглушённые голоса, звяканье посуды, ровный шаг слуг.

Мстислав вёл Синеоку неспешно, но без лишней медлительности. Он был бледен, в движениях его сквозила слабость, что осталась после недуга тяжкого.

— Здесь пост стражи, — молвил он, кивая на двух воинов. Те коротко склонили головы, но взгляды их задержались на Синеоке. Один смотрел с любопытством, другой — с откровенной неприязнью.

Синеока холодно посмотрела на воинов, стараясь не выдать, как колотится сердце. Держала она взгляд ровно, точно говорила без слов.

— Не жди, что все рады будут, — сказал Мстислав, точно прочитав её мысли. Не стал он оправдывать стражников, не стал и осуждать их. — Не всем здесь рады. Доверие здесь зарабатывают, а не дарят. День за днём.

Остановился княжич у большой светлой горницы. Из окон лился золотистый свет, ложился квадратами на пол.

— Это гридница княжеская, — пояснил он. — Тут решают, что будет правдой, а что — слухом. Тут говорят тихо, но слова отсюда летят дальше, чем стрела. Запомни лица тех, кто здесь бывает. И ещё важнее, запомни, чьи слова здесь весят больше.

Провёл он Синеоку дальше, к небольшой комнате, где на стене висела старая карта земель, потёртая по краям, но густо испещрённая пометками. Чёрными чернилами —границы да дороги, красными — места недавних стычек, едва заметными серыми штрихами — тропы, которых нет в летописях.

Мстислав коснулся пальцем дальних рубежей, туда, где лес смыкался с болотами.

Синеока подошла ближе, вглядываясь в мелкие значки, пытаясь удержать в памяти этот узор из дорог и опасностей.

— Ты смотришь на карту так, будто она может заговорить, — молвил Мстислав с лёгкой усмешкой.

— Она и говорит, — ответила Синеока, не отрывая глаз от тонких линий.

— Тогда слушай внимательно. Здесь каждое слово, каждый взгляд, каждый шаг — тоже часть карты. И если ты научишься их видеть, ты поймёшь, где настоящая опасность.

Мстислав пошёл вперёд, чуть медленнее, чем раньше, и Синеока уловила, как он на мгновение оперся о косяк двери — совсем незаметно, но она заметила.

— А теперь покажу тебе твою горницу, — сказал он возвращая себе привычную роль проводника и защитника. — И где тебе придётся самой решать, кому верить, а кого держать на расстоянии вытянутой руки.

И они пошли дальше, мимо резных дверей, мимо взглядов, которые обжигали и холодили.

Просторная горница встретила Синеоку тихим, ровным светом. Он лился сквозь высокое окно и ложился тёплыми квадратами на лавки. Тишина здесь была нарядной, не простой, а княжеской.

На широкой лавке лежали новые одежды, расшитые шёлком и бисером. Рядом стояла приоткрытая резная шкатулка.

Служанки сновали вокруг, торопливо, но стараясь казаться степенными. Одна подхватывала рукав, показывая, как ложится ткань, другая кивала на бисер, расхваливая щедрость княжича.

— Смотри, как тонко сделано, — шептала старшая, чуть склоняясь к Синеоке, точно хотела стать ей почти подругой. — Это не просто наряд, это честь. Сам княжич велел, чтобы ты была одета, как подобает.

— И подвеска с княжеским знаком, — подхватила младшая, доставая её из шкатулки и протягивая вперёд, так что серебряный узор вспыхнул в солнечном луче — Носи — и никто не посмеет взглянуть косо…

Синеока стояла чуть в стороне, не решаясь подойти ближе. Ей чудилось, что стоит коснуться этой тонкой ткани, и прежняя жизнь рассыплется, подобно сухой траве. В деревне красота была в свободе, в грубой льняной рубахе, в ленте, вплетённой в косу, в запахе дыма и мокрой земли после дождя. Там она знала, кто она и где её место.

Синеока подошла к лавке и провела пальцами по краю рукава. Её взгляд лёг на серебряную подвеску с княжеским знаком. Взяла княжна её в руки. Холодным да тяжёлым был металл. Пробирался этот холод сквозь пальцы, говорил о власти и границах.

В голове вспыхнули воспоминания старой жизни, где она ходила босиком по росистой траве, где ветер трепал подол. Здесь каждый наряд, каждая драгоценность были как шаг по узкой тропе, с которой нельзя свернуть.

— Примерь, примерь, — торопливо уговаривала старшая служанка, как будто боялась, что если Синеока не сделает этого сейчас, то не сделает уже никогда. — Тебе пойдёт, вот увидишь.

Синеока чуть сжала подвеску в ладони, чувствуя, как острые края узора врезаются в кожу, и на миг ей захотелось бросить её обратно в шкатулку, выбежать из горницы, сорвать с себя всё, что пахнет теремом и чужой волей. Но она сдержалась.

— Я… я позже, — тихо сказала княжна.— Сейчас не время.

Служанки переглянулись. Они хотели, чтобы всё устроилось сразу, легко и красиво.

Синеока снова посмотрела на подвеску. И, не выпуская её из руки, она тихо подошла к окну, встала там и посмотрела вдаль, туда, где вдалеке начинался лес.

В дальнем углу горела свеча, её неровный свет метался по стенам. Пламя вздрагивало, отбрасывая на бревенчатые стены танцующие тени.

Служанки давно ушли, торопливо поклонившись и оставив после себя лёгкий шорох подолов.

Дверь тихо скрипнула, и на пороге появился Мстислав. Он зашёл внутрь, закрыв за собой дверь глухим, тяжёлым звуком.

Остановился недалеко от окна, где лучи катящегося по горизонту солнца цеплялись за резные наличники.

— Пока князь болен, любой твой шаг в тереме будет поводом для разговоров, — молвил Мстислав. — Стоит тебе выйти из горницы, и люди будут шептаться, что ты навела морок на княжеский род. Стоит тебе заговорить с лекарем и они скажут, что ты подкупаешь его, чтобы скрыть следы ворожбы.

Понимала всё это Синеока. Не ей нужны были объяснения, она чувствовала на себе холодные взгляды слуг и стражников.