Тестостерон - страница 7

Я откинулся на подушку, закрыл глаза. В ушах стучала кровь. Я был раздет догола не только физически, но и ментально. У меня отняли моё последнее оружие — интеллект.

— Спасибо, Дмитрий Сергеевич, — сказала Анна Геннадьевна, забирая лист. В её голосе не было ни раздражения, ни удивления. Была лишь профессиональная констатация факта тяжелого нейрокогнитивного дефицита. — Это частое последствие. Будем работать.

Она ушла, оставив меня наедине с моим разбитым «я».

И тогда пришла ярость. Не горячая, а ледяная, черная, как базальт. Она поднялась из самой глубины, сжала горло. Я не мог кричать, не мог бить кулаками. Я мог только лежать. И смотреть в потолок. А по мои щекам, вопреки всей воле, потекли слезы. Не слезы жалости к себе — Я презирал бы такие. Это были слезы бессильной, унизительной ярости разума, осознавшего свое повреждение. Так плачут над разбитым уникальным инструментом, который не подлежит восстановлению.

Вечером в палате воцарилась тяжёлая, храпящая тишина. Тусклый свет горел в коридоре. И тогда я почувствовал это — сначала сладковатый, приторный запах. Не каши, не лекарств. Запах лилий. Тяжёлый, удушливый, как в той первой палате.

Я медленно, преодолевая спазм в шее, повернул голову к углу.

Там было пусто. Никого. Но тишина в том углу была иной — густой, насыщенной, вязкой. И в этой тишине мне послышался едва уловимый, сухой звук. Похожий на тихое, мерное шуршание. Шуршание костяных спиц о шерстяную нить.

Она не ушла. Она ждала. И теперь атаковала не тело, а последний бастион — мой разум. ПИТ-синдром наступал по всем фронтам. Война за возвращение личности только что перешла в самую отчаянную свою фазу.

Глава 6. О пользе болезни

Текст принёс Константин Владимирович, тот самый нейрофизиолог, академик. Он пришёл не как врач, а как друг, с томиком в потрёртом переплёте.

— Мне кажется, это теперь про тебя, Дима, — сказал он просто, положив книгу на тумбочку. — Здесь нет про нейроны. Здесь про душу. По-моему, твоя наука закончилась. Начинается что-то другое.

Его жена, Марина, стала читать вслух вечерами. Голос её, тихий и ровный, выводил слова столетней давности, которые впивались в него точнее любого диагноза.

«Болезнь… так сказать, сама собою уже поселяет некоторое присутствие духа… отнимает совершенно вкус ко всему тому, что бы ни было суетно на земле…»

Суетно. Да. Его кабинет, планы, амбиции, споры о финансировании клиники — вся эта величественная конструкция под названием «жизнь доктора Воронова» была сметена в один миг. Осталось это: потолок, боль, немое тело, запах лилий и тихий голос жены. Всё, что не было отнято, оказалось настоящим.

«…все пустые привязанности, мелочные страсти, мечты мелкого самолюбия – всё поблёкло перед нею…»

Он слушал и думал о своей «пустой привязанности» — о вере в своё всемогущество. О том, как он, бог в операционной, свысока смотрел на страдания пациентов, уверенный, что в конечном счёте всё решает его мастерство. Теперь он был по ту сторону. Он был тем, на кого смотрят. И этот взгляд, лишённый былого пиетета, выжигал в нём последние остатки «мелкого самолюбия».

Но дальше был главный удар. Пассаж, который заставил его застыть, не мигая, уставившись в одну точку.

«…болезнь… открывает нам самих себя таким образом, как бы мы не открыли себя сами, будучи здоровы… Она производит страшную исповедь…»

Страшная исповедь. Да. Его сознание, лишённое возможности действовать, начало исповедоваться само себе. Всплывали не просто обрывки памяти, а

Назад Вперед