Читать онлайн Ирэна Торская - Травы забвения

Глеб ненавидел вибрацию. Не скорость, не плохую дорогу, а именно эту мелкую, въедливую дрожь, которая поднималась от гравийки через днище «Рейндж Ровера» прямо в его челюсть. Он сжал руль так, что побелели костяшки. Костюм от Zegna прилипал к лопаткам — кондиционер не справлялся с августовской духотой, пахнущей пылью и прелой хвоей.

На заднем сиденье, в идеальном порядке, лежали папки. Землеустроительное дело. Оценка рыночной стоимости. Проект межевания. Триста гектаров векового леса, которые он собирался превратить в «Резиденцию "Северная Венеция"» — элитный поселок из сорока срубов с панорамным остеклением для таких же, как он. Инвесторы уже перевели аванс. Глебу нужно было просто поставить подпись на договоре купли-продажи с местными пьянчужками, которые даже не понимали, чем владеют.

Деревня Залесье выплыла из-за поворота внезапно. Десяток домов, вросших в землю по самые окна. Покосившиеся заборы, на которых сушились какие-то серые тряпки. Спутниковые тарелки, прикрученные ржавой проволокой к гнилым бревнам. Цивилизация здесь выглядела как насмешка.

Глеб припарковался у единственного дома, где на крыше не рос мох. Глава администрации, дядя Коля, вышел на крыльцо, вытирая руки о засаленные треники. От него несло сивухой и дешевым табаком. — Участок смотреть? — сипло спросил он, щурясь на солнце. — Только это… ты бы, мил человек, за ручей-то не ходил. Там роща старая. Наши туда не суются. Место плохое. — Николай, — Глеб даже не открыл дверь машины, говорил через приспущенное стекло. Голос у него был ровный, обкатанный на советах директоров. — Я покупаю гектары. Мне плевать на ваши краеведческие страшилки. Там болото и бурелом. Я выведу это под ИЖС, подведу газ, и через год вы свои дома продадите по цене московских однушек. Все просто. Открывайте бутылку. — Не про то я, — дядя Коля переступил с ноги на ногу. — Там деревья старые. Очень старые. Батя говорил, их трогать нельзя. Замок там. — На замок я вызову МЧС и выпишу штраф за незаконную порубку, если кто-то решит мне помешать, — отрезал Глеб. — До связи.

Он заблокировал двери. Ненависть к этому месту была чистой, почти физической. Ненависть к грязи под ногтями дяди Коли, к запаху, к тому, как медленно здесь тянулось время. В Москве Глеб принимал решения на миллионы долларов за время, пока закипал чайник. Здесь он терял минуты, слушая бредни алкоголика.

Чтобы проветрить голову и доказать себе, кто здесь хозяин, он достал из багажника профессиональный квадрокоптер. Дорогая игрушка, ледяной пластик пульта управления. Он отошел от деревни метров на триста, туда, где начинался густой ельник.

Лес встретил его стеной. Воздух здесь был другим — плотным, сладковатым от гнили. Глеб включил пульт. Дрон с тихим жужжанием взмыл в серое небо. На экране планшета замелькали изумрудные кроны. Идеально. Просто нужно вырубить просеку под главный въезд, снести этот гнилой подлесок.

Он пошел вглубь, выбирая ракурс. Под ногами чавкало. И тут он увидел её. Липу. Невероятных размеров, в три обхвата, стоявшую на пересечении едва заметных звериных троп. Ее кора была черной от времени, а в дупле у корней кто-то накидал старых монет и тряпичных кукол.

Глеб остановился. С собой он взял бензопилу «Штиль» — на всякий случай, если придется доказывать лесникам свою правоту силой документов. «Просто дерево», — сказал он себе. — «Биомасса. Дрова».

Он поднял пилу. Рывок стартера. Двигатель взревел, разрывая лесную тишину с непристойной агрессией. Глеб вогнал зубья в податливую, на удивление влажную кору.

Пила вошла легко, слишком легко. На зубья брызнуло что-то темное, густое, пахнущее не древесным соком, а железом. Глеб надавил сильнее, делая обратный ход.

В ту секунду, когда ствол липы начал крениться, лес умер.

Смолкло жужжание пилы — Глеб отпустил газ, но звук словно обрезало ножом. Не стало пения птиц. Не стало стрекота кузнечиков. Не стало даже шелеста листвы, хотя ветер явно тянул верхушками елей. Наступила абсолютная, ватная тишина. Давление в ушах сменилось звоном, а затем — глухим, серая пустота заполнила легкие.

Радость от удачного кадра испарилась. Удовлетворение от того, что он поставил на место аборигенов, исчезло. Глеб стоял над поверженным деревом и чувствовал только бесконечную, всепоглощающую усталость. Такую, какая бывает в четыре утра после суток без сна, когда ты понимаешь, что вся твоя жизнь — это бег по кругу в пустом офисе.

«Серый морок» опустился на него, как тяжелое, мокрое сукно.

Он попытался сделать шаг обратно к машине. Ноги были ватными. Он повернулся в сторону деревни. Дома стояли на месте, но казались нарисованными на сером картоне. Ни дымка из труб, ни движения.

Глеб достал телефон. Полная сеть, четыре палки LTE. Он набрал номер водителя. — Серега, заезжай за мной. Я у ручья. В трубке раздался голос. Но он был плоским, лишенным интонаций. Как у робота, который зачитывает инструкцию к пылесосу. — Принято. Выезжаю. Конец связи.

Глеб уронил руки. Он был заперт. Не в лесу. В собственной голове, из которой кто-то только что высосал все цвета, оставив только оттенки пепла. И в центре этой серой пустоты, на поваленном стволе священной липы, лежала его тень — черная, рваная, абсолютно чужая.

Дорога до деревни заняла у него двадцать минут, хотя идти было метров триста. Каждый шаг давался так, словно он брел по дну бассейна. Воздух стал густым, в нем не хватало кислорода, хотя легкие работали исправно. Просто телу не за что было зацепиться — ни страха, ни надежды, ни даже злости на собственную глупость.

Залесье встретило его открытыми калитками. Собаки не лаяли. Куры не кудахтали. На единственной детской качели, приваренной к березе, сидел мужик в тельняшке. Он медленно, с механической точностью, отталкивался ногой от земли. Раз. Два. Раз. Глеб подошел ближе. Лицо мужика было абсолютно гладким. Ни морщинки удивления, ни следа скуки. Пустота. Он просто качался, пока ржавые петли скрипели в такт.

— Эй, — хрипло позвал Глеб. — Николай где? Мужик не повернул головы. Он продолжал смотреть прямо перед собой, на ржавый забор. Глеб схватил его за плечо. Пальцы утонули в мышцах, но мужик даже не вздрогнул. Он просто перестал качать ногой, замер, а потом медленно, как сломанный механизм, повернул голову. Его зрачки были сужены в точку. Он открыл рот, но издал только тихий, свистящий выдох. Глеб отшатнулся, вытирая руку о брюки. На ткани остался запах земли и застоявшейся воды.

Его паника была первой настоящей эмоцией за этот час. Острой, ледяной, пробившей серую вату. Это не массовое отравление. Это не газ. Это что-то, что он притащил на подошвах своих итальянских ботинок из леса.

Глеб побежал. Он дергал ручки машин, стоявших у домов — заперто. Он бросился к своему «Рейндж Роверу». Ключ не поворачивался. Электроника внедорожника, набитая чипами, мигала всеми лампочками, но стартер молчал. Лес не отпускал. Дорога, по которой он приехал, теперь просто упиралась в стену непроходимого бурелома, которого там не было пять минут назад.

Он остался один среди живых мертвецов.

Дом Аглаи стоял на самом отшибе, там, где трава была по пояс, а забор давно упал внутрь двора. Крыша из дранки поросла зеленым мхом. Глеб вломился в калитку, даже не заметив, что она была не заперта.

Дверь сеней открылась до того, как он успел постучать.

На пороге стояла женщина. Высокая, худая, в грубом домотканом платье. В руках она держала топор. Не угрожающе, а просто — как держат лопату или сковородку. Ее лицо было бледным, а вокруг глаз залегли тени, но взгляд был острым, как стекло. Она смотрела не на его дорогой костюм. Она смотрела сквозь него.

— Ты, — голос у нее был хриплым, прокуренным, но звучным. — Зачем липу тронул? — Вы не понимаете, — Глеб выставил перед собой руки, пытаясь казаться больше, значимее. — Я Глеб Орлов, представитель инвестгруппы. У меня документы. Произошла какая-то химическая утечка, или вирус… Вы должны вызвать скорую. Ваши люди… они пустые. — Они спят, — отрезала она. — А скоро уснут совсем. Ты замок сломал, чужак. Теперь Морок жрет. — Мне плевать на ваши сказки, — его голос сорвался на визг, и Глеб возненавидел себя за эту истерику. — Мне нужна машина. Или телефон с выходом на спутник. Я вызову сюда Росгвардию, если вы меня не выпустите. Вы ответите за препятствование деятельности.

Аглая шагнула вперед. Она двигалась плавно, перетекая с пятки на носок, и Глеб вдруг понял, что топор в ее руках — не для дров. Он попятился, споткнулся о порог и упал спиной в сени, на старые грабли. Деревянный зуб со звоном ударил его по затылку.

Аглая перешагнула через него. Она не занесла топор. Она захлопнула тяжелую дубовую дверь сеней и задвинула засов.

Темнота. Пахло сушеными травами, пылью и чем-то сладковато-горьким — полынью. Глеб нащупал в кармане телефон, посветил фонариком. Аглая стояла в двух шагах, прислонив топор к стене.

— Выпусти, — прохрипел он, чувствуя, как кровь течет по шее. — Я тебя засужу. Я тебя… — Замолчи, выходи— сказала она. — Твой крик жрет Морок быстрее, чем тишина.

Аглая завела его в дом, подошла к русской печи, открыла заслонку. В лицо Глебу пахнуло сухим жаром. Аглая достала чугунок, налила в старую алюминиевую кружку густую черную жижу. — Пей, — она сунула кружку ему под нос. Глеб ударил ее по руке. Кружка отлетела в угол, черная жижа разлилась по некрашеным доскам. — Я не буду пить твою мочу, ведьма!

Аглая не ударила его в ответ. Она смотрела на него сверху вниз, и в ее глазах впервые мелькнуло что-то похожее на интерес. — Ты не боишься смерти, — тихо сказала она. — Я это чую. Ты боишься беспомощности.

Она сказала это так точно, что у Глеба перехватило дыхание. Беспомощность. Ледяная вода, руки отца, которые соскальзывают с его детского капюшона, темнота над головой. Ему было пять лет, когда он провалился под лед на Оке. Он выжил, но паника осталась жить в его диафрагме, просыпаясь каждый раз, когда он терял контроль.

— У меня паническая атака, — вдруг тихо, почти беззвучно признался он. Слова дались труднее, чем признание в миллиардных убытках. — Я не могу дышать.

Аглая посмотрела на его посеревшее лицо, на пальцы, скрюченные у горла. Ненависть в ее глазах не исчезла, но к ней добавилось что-то тяжелое, как камень. Раздражение.

— Дыши, как я, — скомандовала она. Она села перед ним на корточки, бесцеремонно, по-мужски расставив колени. Взяла его за запястье. Ее пальцы были ледяными. — Слушай мой пульс. Вдох на четыре счета. Раз. Два. Три. Четыре.

Она дышала глубоко, с присвистом — прокуренные легкие работали как кузнечные мехи. Глеб пытался повторить, но горло сдавило спазмом. Он задыхался. Перед глазами поплыли черные точки.

Аглая зарычала от бессилия. Она отпустила его руку, схватила Глеба за волосы на затылке, запрокинула его голову назад и с силой, без предупреждения, влила ему в рот остатки отвара прямо из кувшина.

Горечь. Обдирающая горло, скипидарная горечь полыни, чабреца и еще чего-то металлического. Глеб подавился, закашлялся, инстинктивно попытался вдохнуть, и вдруг спазм в груди лопнул. Воздух ворвался в легкие с болью, как нож. Он жадно хватал ртом пыльный воздух сеней.

Когда он смог сфокусировать взгляд, Аглая уже стояла у двери. Она смотрела на него без всякой жалости. — Вставай, — бросила она. — Твой городской костюм здесь сдохнет. Надевай. И пила твоя сдохла. Бери топор.