Тропы Нави - страница 3

В голове тягуче помутнело. Серый туман Нави дрогнул, поплыл и окрасился теплыми, золотистыми тонами. Удушливая вонь серы пропала. Запахло нагретой сосновой стружкой и свежим, только из печи, хлебом.

Дзинь…

Радим замер. Нога застыла над ржавой крошкой.

Дзинь… Дзинь…

Ровный, спокойный перестук молотка-ручника по наковальне. Так ковал отец. Только он умел выдерживать этот идеальный, живой ритм, от которого в просторной кузне становилось уютно, как у домашней печи.

— Радим, — позвал знакомый, хрипловатый голос из тумана над рекой. — Хватит спину гнуть. Иди к огню. Похлебка стынет.

Кузнец медленно повернул голову к кипящей смоле. Взгляд затуманился. Его правая нога сама, безвольно, сделала шаг к обрыву. Там было тепло. Там не было войны, не было свинцовой ответственности за чужие жизни, не было этой проклятой вечной зимы. Там был дом.

Осколок Алатыря под грубой рубахой полыхнул белым огнем.

Камень Совести вгрызся в зажившую плоть острой, отрезвляющей болью, словно под ребра загнали раскаленный гвоздь. Радим стиснул зубы до скрипа, мотнул головой, смаргивая морок. Иллюзия лопнула, как гнойный нарыв. Золотой свет погас. Запах хлеба сменился тошной вонью серы и тлена.

Кузнец тяжело, хрипло выдохнул, благодаря Правь за этот спасительный ожог. Сглотнул горькую слюну. Поднял глаза.

Ярополк стоял у самой кромки обрыва.

У княжича не было Алатыря. Его глаза, обычно колючие и хищные, сейчас были широко распахнуты и подернуты влажной, стеклянной пеленой. Лицо пугающе расслабилось. Исчезли суровые, рубленые складки у губ, разгладился белый шрам на щеке. Гордый воин исчез, растворился. На берегу стоял бесконечно уставший, потерянный мальчишка, опустивший плечи.

Ярополк немигающе смотрел в реку.

Смола перед ним не кипела. Она плавно, бесшумно закручивалась в широкую воронку, из которой медленно, преодолевая тяжесть дегтя, поднималось лицо.

Оно не было искажено мукой, как другие. Это было лицо старого князя. Отца. Того самого, чье тело Ярополк не успел прикрыть щитом в первой битве, чью смерть носил на своих плечах тяжелее любой, самой плотной кольчуги.

Отец смотрел на него из черной жижи. Глаза старика лучились невыносимой, всепрощающей теплотой. По смоляным, блестящим щекам катились чистые, прозрачные слезы — единственная живая вода в этом мертвом мире.

— Сынок… — голос звучал прямо в голове Ярополка, мягкий, убаюкивающий, как бархат. — Ты так устал.

Ярополк судорожно, со всхлипом выдохнул. Тонкие губы его жалко задрожали.

— Я не уберег, — прошептал княжич. Голос сорвался.

— Ты никому ничего не должен, — ответил отец. Смоляная рука, тяжелая и теплая, ласково потянулась из реки, раскрывая ладонь. — Твой долг уплачен. Твоя война окончена. Иди ко мне. Я прощаю тебя. Здесь не больно. Здесь тихо.

Для Ярополка, которого чувство вины выжигало изнутри каждый день, точило кости хуже хвори, эти слова были слаще любой, самой громкой победы. Это был долгожданный покой. Разрешение сложить тяжелое оружие.

Руки княжича сами потянулись к поясу. Онемевшие пальцы нащупали и отстегнули тяжелую медную пряжку. Кожаный ремень скользнул по бедру. Раздался глухой, мертвый стук ножен о ржавый песок. Ярополк бросил свой тесак — последнее, что делало его воином, стержнем. На бледном лице его расцвела блаженная, жуткая в своей неуместности улыбка.

Он сделал шаг вперед.

Сапог Ярополка погрузился в Смородину.

Река не обожгла его. Иллюзия была совершенной. Она приняла его, как пуховая перина, ласково обволакивая голени густым теплом, затягивая внутрь мягко и неотвратимо, как топкое болото. Княжич сделал второй шаг, погружаясь в черную жижу по пояс. Он раскинул руки, закрыл глаза, готовясь обнять пустоту.