Тропы Нави - страница 5

Перед ними формировался исполинский силуэт. Он отдаленно напоминал пса размером с добротную крестьянскую избу, но сотканного из кипящего, текучего дегтя. Из его пульсирующих боков, словно щетина, торчали обломки ржавых мечей, погнутые наконечники копий и белые человеческие ребра.

Тварь тяжело опустила передние конечности на берег. Ржавый песок под ними страшно зашипел, плавясь в стекло. Это были не звериные лапы. Это были огромные, искаженные человеческие кисти с выломанными, неестественно вывернутыми пальцами — сросшиеся руки тысяч тех, кто когда-то пытался выплыть, но был утянут на дно.

Смоляной Пес не зарычал. Он опустил массивную, бесформенную голову к замершим на берегу людям. С его дегтярного подбородка на песок тяжело капал жидкий огонь, оставляя дымящиеся воронки.

— ЗАЧЕМ ПРИШЕЛ ТОТ, КТО ЕЩЕ ДЫШИТ? — произнес Страж Предела.

Его голос не был звериным. Это был густой, мертвый, многоголосый бас, звучавший сразу отовсюду — из кипящей воды, из серого воздуха, из-под дрожащей земли. Он отдался тупой болью в самых корнях зубов.

Путь был закрыт.

Густая, кипящая смола тяжело срывалась с исполинских боков. Каждая черная капля, падая на ржавый песок, проедала в нем глубокую, влажно шипящую воронку, из которой вился едкий желтый дым.

Смоляной Пёс нависал над самым берегом, заслоняя своей тушей низкое пепельное небо. У него не было глаз. Слепая, бугристая морда непрерывно плавилась, опадала и перетекала сама в себя. Из приоткрытой пасти вместо клыков торчали обломки ржавых мечей и кривые, изъеденные временем наконечники копий. Опорные лапы твари представляли собой жуткое, шевелящееся сплетение огромных человеческих кистей — безымянные мертвецы судорожно сжимали и разжимали онемевшие пальцы, глубоко вгрызаясь в бурую землю.

Жар от Пса шел такой плотный, что пересыхало в горле, а волосы на затылке скручивались. Воздух дрожал.

— ЗАЧЕМ ПРИШЕЛ ТОТ, КТО ЕЩЕ ДЫШИТ?

Слова ударили прямо в грудь, минуя уши. Пёс не рычал. Он говорил гулким, многоголосым басом сотен утопленников. В этом звуке явственно слышался глухой плеск тяжелой воды и предсмертный, захлебывающийся хрип. От этого голоса заныли корни зубов.

Радим тяжело, со свистом втягивал горячий воздух. Он стоял на коленях у самой кромки, низко опустив голову и прижимая к животу обожженные до мяса руки. Сквозь запах серы кузнец чуял тошную вонь собственной паленой плоти. Боль пульсировала в такт ударам сердца, туманила разум серой пеленой. Кузнец исподлобья, сквозь слипшиеся от пота брови, смотрел на хтоническую гору дегтя, понимая: железом здесь не взять. Горн не перекует реку.

Но Ярополк думал иначе.

Княжич, еще минуту назад готовый с блаженной, пустой улыбкой шагнуть в кипящую смолу, теперь сгорал от жгучего, невыносимого стыда. Его слабость обнажилась. Его воля дала гнилую трещину на глазах у простого смерда. И теперь уязвленная гордость воина требовала немедленной, кровавой платы за это унижение. Кровь прилила к бледному лицу.

Ярополк сделал широкий, жесткий шаг вперед. Ржавая крошка хрустнула под каблуком. Он заслонил собой сгорбленного Радима и лежащую без памяти Весну. Рука рванула из-за пояса трофейный тесак, снятый с убитого латника еще там, в Яви.

— Я — Ярополк, князь по крови! — выкрикнул он, выставляя клинок.

Голос сорвался на сип, но княжич сглотнул ком золы и тут же выровнял его, наполняя привычной властной спесью.