Читать онлайн САМСОН ГЕЛХВИДЗЕ - В ОБЪЯТИЯХ ВЕЧНОСТИ – (РОМАН)

В ОБЪЯТИЯХ ВЕЧНОСТИ – (РОМАН)

Пролог.

Там, где горы разговаривают с человеком

В Пшави человек с детства привыкает смотреть вверх. Здесь горы не просто окружают селения, не только заслоняют горизонт и определяют дорогу, по которой приходится идти из одного аула в другой. Они присутствуют в самой жизни горцев, в их привычках, преданиях, песнях и даже в молчании. Их суровые склоны принимают на себя первые лучи солнца, а к вечеру, когда ущелья наполняются синеватой тенью, кажется, будто вершины медленно погружаются в глубокие думы, недоступные человеку.

Река Арагви несёт свои воды среди камней, шумит на перекатах и вдруг становится тише там, где ущелье расширяется и уступает место небольшим долинам. По склонам разбросаны дома, сложенные из камня и дерева. Над крышами поднимается дым очагов, по узким тропам движутся люди и животные, а ветер приносит запах влажной земли, травы и дыма. Жизнь здесь никогда не была лёгкой. Зима могла надолго отрезать селение от внешнего мира, весенние потоки смывали мостки, а дорога через горы порой требовала от человека не столько силы, сколько терпения и мужества.

Но у этих мест была своя красота, не нуждавшаяся в похвале. Её нельзя было измерить богатством домов или удобством дорог. Она заключалась в строгом достоинстве людей, в их привязанности к родной земле, в памяти о предках, в уважении к слову и в той особой свободе, которую горец ощущал, оставаясь наедине с вершинами.

В одном из таких селений, среди гор Пшави, находился Чаргали. Небольшой мир, где новости переходили из дома в дом быстрее, чем путник успевал подняться по тропе, где знали историю каждой семьи и где старые рассказы не исчезали вместе с теми, кто их впервые произнёс. Здесь прошлое не лежало в книгах, отделённое от настоящего несколькими столетиями. Оно продолжало жить в голосах стариков, в семейных преданиях, в обычаях и в песнях, которые люди помнили с детства.

Именно в этом мире появился человек, которому предстояло однажды услышать в шуме гор не только голос родины, но и вопросы, обращённые ко всему человечеству.

Он не родился знаменитым. В его детстве не было ничего, что заранее обещало бы будущую славу. Он рос среди обычных забот горной семьи, видел тяжёлый труд взрослых, слушал разговоры у очага, наблюдал за сменой времён года и постепенно узнавал ту жизнь, которая позднее станет главным источником его поэзии. Никто не мог тогда предположить, что мальчик из Чаргали сумеет выразить в стихах не только характер своего народа, но и глубокие противоречия человеческой души.

Его звали Лука Разикашвили.

Много лет спустя Грузия узнает его под именем Важа-Пшавела. Его произведения будут читать люди, никогда не бывавшие в Пшави, а герои его поэм станут спорить с совестью, традицией и самим временем. В его строках заговорят горы, леса и реки, но за этим голосом природы всегда будет слышен голос человека — гордого, свободолюбивого, способного на сострадание и готового остаться в одиночестве, если этого потребует правда.

Однако до всего этого была жизнь, ещё не знавшая ни литературных наград, ни признания, ни горьких разочарований. Были родительский дом, горные тропы, первые впечатления и первые вопросы, на которые мальчик не всегда находил ответы. Был мир, в котором добро и жестокость могли соседствовать, а старинный обычай порой оказывался сильнее человеческого милосердия.

Чтобы понять поэта, необходимо вернуться туда, где начиналась его жизнь. Не к памятникам и не к страницам учебников, а в маленькое горное селение, к дому, в котором звучали голоса его родителей, где за вечерней трапезой рассказывали старые истории и где за окном начинались склоны, уходившие к самым облакам.

Там, среди гор, начиналась судьба человека, которому предстояло доказать, что подлинное величие не всегда измеряется властью, богатством или признанием современников. Иногда оно заключается в способности услышать чужую боль, не предать собственную совесть и сохранить любовь к людям даже тогда, когда они не понимают тебя.

И пока над Чаргали поднималось солнце, маленький Лука ещё не знал, что однажды его имя станет частью вечности.

Глава 1. Рождение среди гор

В Чаргали лето приходило не сразу. Даже когда в долинах уже зеленели сады и воздух наполнялся запахом нагретой земли, на дальних вершинах ещё белели снежные пятна, словно зима не желала окончательно уступать свои владения. Утром над ущельями поднимался лёгкий туман, цеплялся за лесистые склоны, а затем рассеивался под лучами солнца, открывая привычную картину: каменные дома, узкие тропы, пастбища и горы, казавшиеся отсюда неподвижными стражами человеческой жизни.

Дом Разикашвили не выделялся среди других жилищ селения ни размерами, ни богатством убранства. Как и в большинстве пшавских семей, здесь умели ценить не внешнее великолепие, а надёжность крова, достаток в хозяйстве и согласие между близкими. В доме жили трудом, и каждый знал свои обязанности. Мужчины занимались хозяйством и делами общины, женщины вели домашний быт, заботились о детях, готовили пищу, пряли и ткали. Вечерами, когда дневные заботы оставались позади, семья собиралась у очага, и тогда начиналось другое время — время разговоров, воспоминаний и рассказов.

Главой семьи был Павле Разикашвили, человек религиозный, сдержанный и требовательный к себе и окружающим. Он служил при церкви, знал церковные книги и был связан с духовной жизнью своего края. Его уважали не за громкие слова, а за обстоятельность, серьёзность и привычку отвечать за сказанное. Павле не принадлежал к людям, которые охотно делятся переживаниями. Он предпочитал сначала обдумать услышанное, а уже потом высказывать своё мнение. В его понимании человек должен был жить честно, трудиться и не забывать, что за каждый поступок рано или поздно приходится отвечать.

Барбара, которую в семье и среди близких называли Гулкан, была совсем иной по характеру. В ней было больше душевной мягкости, живости и той естественной поэтической восприимчивости, которая не нуждается в книжном образовании. Она хорошо знала народные песни, помнила старинные предания и умела рассказывать так, что даже знакомая история приобретала новое звучание. Иногда она начинала напевать во время работы, и её голос, негромкий, но чистый, разносился по дому, смешиваясь с потрескиванием дров в очаге.

Павле мог остановиться и прислушаться, хотя редко показывал, насколько ему нравилось пение жены.

— Опять вспомнила старую песню? — спрашивал он, откладывая книгу.

— А разве у старых песен бывает конец? — отвечала Гулкан. — Пока человек помнит их, они продолжаются.

— Значит, ты собираешься помнить их до самой старости?

— Если Бог даст, то и дольше. Только кто-нибудь должен будет их слушать.

Павле улыбался, но ничего не отвечал. Он знал, что жена говорит не только о песнях. Для неё память была способом удержать то, что нельзя было сохранить ни в сундуке, ни на полке, ни в церковной книге.

Их дом был частью большого мира, который существовал задолго до рождения Луки. Здесь помнили предков, знали родственные связи, рассказывали о людях, чьи поступки становились примером для потомков. Детям с ранних лет объясняли, что честь семьи нельзя отделить от личной чести, что слово имеет цену, а гостя следует принять с уважением, даже если в доме немного еды. Но в этих представлениях, как и во всей жизни горного края, были не только светлые стороны. Старинные обычаи могли требовать от человека суровых решений, а верность традиции иногда вступала в противоречие с милосердием. Впоследствии именно этот болезненный разлад станет одной из важнейших тем творчества Важа-Пшавела, но в родительском доме он пока воспринимался как естественная часть окружающего мира.

В семье росли дети, и каждый новый день приносил свои заботы. Появление ещё одного ребёнка не могло изменить привычного уклада, однако для родителей оно всегда было событием особенным. В семье Павле и Барбары родился мальчик, которому дали имя Лука.

О его первых днях не сохранилось подробного рассказа, и было бы неправильно придумывать обстоятельства родов, точные слова родителей или сцены, которых никто не записал. Но можно представить, как в доме, где привыкли встречать радость без лишней суеты, появление младенца стало поводом для благодарности Богу. Женщины приходили поздравить Барбару, кто-то приносил нехитрый подарок, кто-то желал ребёнку крепкого здоровья и долгой жизни. Мужчины говорили о том, каким он вырастет, хотя никто, разумеется, не мог знать его будущего.

Павле, вероятно, смотрел на сына с той серьёзностью, с какой относился ко всякому новому обязательству. Теперь ему предстояло не только кормить и растить ребёнка, но и передать ему то, что сам считал главным: веру, уважение к труду, достоинство и ответственность перед людьми. Гулкан же, как всякая мать, видела в младенце прежде всего продолжение собственной жизни и надежду на то, что в будущем ему будет легче, чем тем, кто вырос в суровых условиях гор.

Она не могла знать, какие дороги ждут Луку. Ей было достаточно того, что сын лежал рядом, дышал во сне и иногда беспокойно шевелил маленькими руками, словно уже пытался ухватиться за невидимый ему мир.

За пределами дома продолжалась обычная жизнь Чаргали. Мужчины уходили по хозяйственным делам, женщины занимались домашними заботами, дети бегали по тропам, а над селением менялись облака. Горы не делали исключений для новорождённых: они оставались такими же суровыми, такими же прекрасными и равнодушными к человеческим надеждам. Но для маленького Луки всё это постепенно должно было стать родным — не потому, что он сумел бы сразу понять величие окружающего мира, а потому, что именно среди этих склонов ему предстояло научиться видеть, слышать и чувствовать.

Время шло, ребёнок рос, и дом Разикашвили наполнялся его голосом. Сначала это были бессвязные звуки, потом первые слова, вопросы, просьбы и детский смех. Родители замечали его характер, радовались успехам, иногда сердились на непослушание. Никакого особенного пророчества в его детстве не было. Лука был ребёнком своей семьи и своего селения, а не заранее приготовленным памятником будущей славы.

И всё же в нём постепенно обнаруживалась особая внимательность. Он мог надолго задержаться возле окна, наблюдая за дождём, прислушиваться к разговору взрослых или просить мать повторить рассказ, который уже слышал прежде. Когда Гулкан пела, мальчик иногда переставал играть и слушал, словно пытался уловить не только мелодию, но и скрывавшуюся в ней историю.

Однажды, когда за окном шумел ветер, а в очаге потрескивали поленья, Лука попросил мать рассказать ему одну из старых историй.

— Ты ведь вчера её слушал, — заметила Гулкан.

— А сегодня хочу ещё раз.

— Но ты уже знаешь, что там случится.

— Знаю, — ответил мальчик. — Только расскажи, как в первый раз.

Мать посмотрела на него и улыбнулась. Она не стала спрашивать, зачем ему повторение. В её собственном детстве любимые истории тоже никогда не надоедали: каждый раз в них открывалось что-то новое, хотя слова оставались прежними.

Павле, сидевший неподалёку, поднял глаза от книги.

— Если слушаешь историю, слушай внимательно, — сказал он сыну. — В ней бывает не только то, что произносят вслух.

Лука повернулся к отцу, но не ответил. Он ещё не вполне понимал смысл этих слов, однако запомнил их интонацию, спокойную и строгую.