Версальские феи - страница 5



Вечером у очага, расчесывая Мари локоны, Мими рассказывает ей народные сказки: например, про Мальчика-с-пальчика – нежного, тихого мальчугана, от рождения крошечного, не выше большого пальца, которого все считали дурачком. Рассказывает о страшном голоде, когда отец и мать Мальчика-с-пальчика решили, что не могут смотреть, как их дети будут умирать от голода, а потому оставили их в лесу. О том, как Мальчик-с-пальчик в первый раз оставил за собой след из камешков и нашел по ним дорогу обратно, а потом, когда родители снова хотели его бросить, рассыпал хлебные крошки, которые склевывали птицы. «В лесу, – строгим шепотом рассказывает Мими, – кишмя кишат волки и людоеды, а уж они-то сразу учуют запах детского мясца!» Тут она делает вид, что кусает пальчики на ногах Мари, и обе хихикают. Это уютное чувство.

Только Мими ведь девочке не родная – за объятия ей платят звонкой монетой. И вот однажды Николя решает избавиться от Мими, а Мари отправить в монастырскую школу. Услышав эту чудовищную новость, Мари у себя в комнате на чердаке сжимается в плотный дрожащий комочек, словно орех в скорлупке, и ждет, когда свирепые взрослые голоса перестанут кричать внизу. Мими взбешена, и изо рта у нее льется, как из ночного горшка. «Так вот моя награда за все, что я сделала для вас? Чем моя семья теперь кормиться будет, жопа ты самовлюбленная, плакса спесивая?» Мими даже не приходит поцеловать Мари на прощание.

Монастырь – обычное средство воспитания девочек в то время, а также еще один урок для Мари, что ее истинный долг в этой жизни – быть хорошей девочкой. Она не должна скучать ни по дому, ни по Мими, ни по своей кошке. Не должна тосковать. Не должна ждать, что кто-то снова погладит ее по голове или пощекочет ей пятки. Вместо этого – французский, латынь и математика да еще обязанность выметать золу в грубом платье. Мари часами выстаивает на коленях в холодной часовне, снова и снова стараясь вымолить прощение за то, что родилась такой испорченной до мозга костей. В какой-то степени она, в свои юные годы, сама в это верит и даже замечает, что получает некое удовольствие от самоистязания: холодного душа, скудной еды, обвинения себя в самых отвратительных грехах, сведения своих потребностей почти к нулю – до тех пор, пока не почувствует себя чистой и легкой. Она обнаруживает в себе талант самоконтроля. Даже строгая сестра Рут иногда говорит: «Ты, по крайней мере, хорошая девочка, Мари», – и это делает ее счастливой. Вскоре она приобретает репутацию необычайно тихой и послушной и лишь изредка поражает других девочек вспышками внезапной мудрости или остроты, проявлениями проницательного ума, который обычно тщательно скрывает даже от себя самой.

Иногда по ночам девочки рассказывают друг другу сказки Матушки Гусыни. Мари убеждена, что это запрещено, хотя такой запрет никогда не проговаривался явно; но слишком уж эти сказки грубые, языческие, слишком острое наслаждение их слушать, – не может быть, чтобы это было богоугодно! Некоторые сказки Мари помнит по рассказам Мими, но девочки пересказывают их плохо, пропуская важные сюжетные повороты. И все-таки она любит их слушать, упиваясь тайным сладким знанием, что сама могла бы рассказать лучше, и в темноте рассказывает снова и снова у себя в голове, украшая все новыми деталями, купаясь во всех этих несчастьях, драгоценностях и поцелуях, а потом чувствует себя чудовищем – эти истории словно распирают ее изнутри, и она молит Бога, от которого не укроется даже самая крохотная мысль, промелькнувшая в ее головке, об отпущении грехов.