Версальские феи - страница 6



Скоро – на удивление скоро – приходит ее тринадцатый день рождения, хотя в монастыре такое не празднуют. После молитвы она бежит из одного здания в другое под дождем, и тут чья-то рука ложится ей на плечо. Это отец – озабоченный, нервный, с парика его, раздувшегося, как жаба, капает вода. Отец молча протягивает Мари розу, сорванную в монастырском саду, с лепестками теплого белого оттенка, слегка побуревшими по краям, и это один из самых невероятных моментов в ее жизни – влажный шепот, тяжелый запах, лицо отца, настолько неуместное здесь, что Мари не сразу вспоминает его имя. Отец. Mon père.

– Я вспомнил, – настойчиво говорит он. – Уже пора. Ты должна ехать со мной.

Но… Пора – для чего? Мари-Катрин чувствует, как ее подхватывает не то река, не то сюжет сказки, не то воля Божья и тянет за собой. Она старается не думать ни о чем, а кучер уже начинает собирать ее вещи – очевидно, им предстоит отправиться в путь немедленно.

– А мама знает, что ты меня увозишь?

– Мы с ней обо всем договорились.

– А сестры?

– Скоро узнают.

– А куда ты меня везешь?

– Скоро увидишь. В одно чудное местечко.

– Праздновать мой день рождения? – спрашивает она с надеждой.

– Нет… Не только.

Уже сидя в карете, она все еще держит в руке розу – осторожно, чтобы не зацепить шипами платье, утыкается в нее носом, закрывает глаза и пытается раствориться в сладком аромате. Единственный крошечный добрый жест отца. Но дождь стучит по крыше, и мокрые, раскисшие дороги становятся все темнее и ухабистее. Деревья изгибаются, будто человеческие руки. Лошадиные копыта стучат в унисон с учащенно бьющимся сердцем. Кажется, что они выстукивают: «Бойся, бойся, бойся!»

Наступает вечер. Отец, у которого всегда был тихий, вкрадчивый голос, целый час молчит, будто понимает, что этим поступком разрывает что-то между ними. Он сидит, сгорбившись от стыда, бок о бок со своей странно искривленной тенью, закрыв лицо руками, словно человек, который проиграл большие деньги, сделав одну-единственную ставку.

– Так будет лучше, – говорит он наконец, когда они подъезжают к сверкающему огнями зданию. Глаза у него пугающе влажные. – Монастырь – это не настоящая жизнь, сама понимаешь. А деньги есть деньги, так что… Это был тяжелый год даже для знати, твоей матери пришлось расстаться с некоторыми из своих драгоценностей. Нельзя упускать такую возможность. Выше нос, цветочек.

– Но сестра Рут? Что она подумает, когда увидит, что меня нет? – спрашивает Мари. Мысль, что она может прогневать сестру Рут, приводит ее в ужас. Мысль о том, что она плохая девочка в этой сказке.

– Да не все ли равно?

– Она сочтет меня вероотступницей!

– Не глупи, дитя. Один Бог нам судья.

Когда они подъезжают к дому герцога Вандома, отец в последний раз быстро целует ее в волосы и вдыхает их запах, словно нюхает бутон, а затем ведет ее по широким мраморным ступеням, через позолоченный порог, через длинный коридор в большой шумный зал – сотни свечей, музыка, громкие пьяные голоса, – где и представляет будущему мужу.

Барон д’Онуа не так давно купил свой титул у друга-герцога. Во время редких отлучек герцога он здесь как дома – словно в некотором роде его правая рука и заправляет в эти дни всеми делами. Первое, что видит Мари, когда поднимает на него глаза, – его зубы, длинные, желтые, все в слюне, торчащие из седой бороды.

– А, так это ты будешь моей маленькой женушкой, – говорит барон д’Онуа мягким, чувственным голосом, кладя карты на стол. – Добро пожаловать!