Читать онлайн Ирина Талинская - ЯКУТОП

Машина шла последний час по дороге, которую отец называл «направлением», а не дорогой: две колеи, выдавленные в снегу грузовиками, и справа-слева стена тайги, такая плотная, что казалось, будто лес стоит сплошной стеной до самого Иртыша. Снег валил с обеда, мягкими большими хлопьями, которые не таяли на капоте, а копились, и дворники сгребали их в серые валики по краям лобового стекла. Отец вёл молча, сверяясь с навигатором, который то и дело терял сигнал и показывал машину где-то посреди белого пятна без единой подписи. Январь после Нового года всегда казался Илье самым долгим месяцем в году, тёмным с четырёх часов дня, и то, что отец выбрал именно эти дни, чтобы везти его в интернат, вместо того чтобы отправить сразу первого сентября, не удивляло: он тянул до последнего, надеясь, видимо, что сын одумается сам.

За сорок минут до ворот отец заговорил, не отрывая взгляда от дороги.

— Распорядок там жёсткий. Подъём, построение, физкультура каждый день. Это тебе не домашний компьютер и не твои кружки.

Он произнёс слово «кружки» так, будто речь шла о чём-то постыдном, вроде вышивания крестиком. Илья смотрел в окно на мелькающие стволы сосен, облепленные снегом с одной стороны, и подумал, что мог бы ответить что-нибудь про олимпиаду по физике, про грамоту, которая до сих пор лежала у него в рюкзаке свёрнутой в трубочку, потому что дома её никто не повесил на стену. Но промолчал. Отец не спрашивал, что думает сам Илья, он никогда не спрашивал, он просто информировал, как перед построением.

— Там из тебя сделают человека, — добавил отец ещё через несколько километров, и это было последнее, что он сказал до самых ворот.

Ворота школы показались из снегопада внезапно: кованая решётка, вмёрзшая в сугробы по бокам, и за ней — длинное трехэтажное здание с жёлтыми окнами, светившимися сквозь белую муть, будто кто-то прорезал в темноте аккуратные квадратные дыры. На воротах была кованая надпись "Якутоп". Машина остановилась, двигатель заурчал на холостых, и из приземистой сторожки вышла женщина в пуховике поверх форменного пиджака, с папкой подмышке, явно ждавшая их именно в этот момент, несмотря на снег.

— Смирнов Илья? — спросила она, когда отец опустил стекло, впуская в салон морозный воздух и запах снега, пахнущего почему-то железом. — Завуч по воспитательной работе, Ольга Петровна. Проходите, зарегистрируем, распорядок дня висит в каждом крыле, отбой в десять, подъём в семь, выход за территорию только по заявлению.

Она проговорила это ровно, глядя то на отца, то на какую-то точку между ними, явно повторяя одно и то же каждому новому родителю по нескольку раз в год. Отец кивнул, коротко, по-военному, и не посмотрел на сына, будто расписание касалось только взрослых, а Илье полагалось просто стоять и слушать, как о нём договариваются.

Илья переступил с ноги на ногу, сапоги уже промокли на подошвах, и, не выдержав тишины между словами завуча, сказал, пытаясь, чтобы вышло легко:

— Здесь, наверное, даже снеговик замёрзнет, пока его лепишь.

Ольга Петровна чуть улыбнулась краем рта, скорее из вежливости, чем от шутки. Отец не отреагировал вовсе, будто не услышал, и это молчание отозвалось в груди Ильи сильнее, чем если бы отец отчитал его за несерьёзность. Он посмотрел на отца сбоку: тот уже доставал из багажника чемодан, неловко, в перчатках, и тёмная куртка на его плечах покрылась снегом за те несколько секунд, что он стоял снаружи машины.

— Вещи вот здесь, — сказал отец, ставя чемодан рядом с ногой Ильи, и, выпрямившись, впервые за весь день посмотрел на него прямо, но взгляд этот не задержался, скользнул куда-то за плечо, на здание школы. — Звони по воскресеньям. Учись хорошо.

Илья ждал ещё секунду, не двигаясь, будто фраза могла продолжиться, обрасти чем-то ещё, хоть одним словом не про дисциплину. Снег падал ему на воротник, таял там, где касался кожи, и он подумал, что холод в этом снеге честнее, чем то, что происходило сейчас между ними.

— Ладно, — сказал он просто.

Отец сел обратно за руль, хлопнул дверцей, и стекло снова поднялось, отрезая звук двигателя от морозного воздуха. Перед тем как тронуться, он опустил стекло ещё раз, буквально на пару сантиметров, и бросил в щель:

— Веди себя как мужчина.

Машина развернулась, взбивая снег под колёсами, и покатила обратно по колее, из которой приехала. Илья стоял у ворот с чемоданом возле ноги и смотрел, как задние фонари превращаются сначала в два размытых красных пятна, потом в одно, а потом пропадают совсем, растворённые в снегопаде так плотно, будто дороги назад никогда и не было.

* * *

Спортзал пах мастикой и чужим потом. Канат свисал с балки под потолком, толстый, в пятнах мела на том месте, где его хватали руки, и Илья смотрел на него снизу вверх, прикидывая высоту, на которой отметка требовала остановиться. Три метра казались вдвое больше, чем на самом деле.

Виктор Петрович, невысокий, но плотный, с сорванным от крика голосом, выстроил класс в линию вдоль стены.

— Подъём по канату, норматив для мальчиков — три метра без помощи ног, — сказал он, не глядя ни на кого в отдельности, будто это касалось воздуха в зале, а не конкретных людей. — Кто не был в школе осенью, когда сдавали, подходит первым. Смирнов, ты из новеньких. Давай.

Класс чуть зашевелился, кто-то присвистнул негромко. Илья вышел из линии, чувствуя, как форменная футболка липнет к спине ещё до того, как он коснулся каната. Он обхватил его руками, упёрся коленями, как показывал Виктор Петрович на остальных, и потянул себя вверх.

Первые полметра дались легко, тело ещё помнило, что нужно делать, руки держали вес. Дальше начало тянуть в плечах, и к середине пути мышцы уже не слушались так, как он хотел, предплечья горели, а канат будто стал толще и скользче одновременно. Он остановился, повис, пытаясь перехватиться выше, и в этот момент пальцы разжались сами, без его согласия.

Падение было коротким, зал ударил его снизу матом, но звук удара потерялся в хохоте, который начался раньше, чем Илья успел понять, что уже лежит. Кто-то захлопал в ладоши нарочито медленно, издевательски.

— Смирнов, ты метр прошёл, молодец, — сказал Виктор Петрович без особой насмешки, скорее устало, делая пометку в журнале.

Илья сел на мате, щёки горели сильнее, чем ладони от каната, и он уже готов был встать и отойти к стене, не глядя ни на кого, когда голос Паши Бессонова, по кличке Бес, прорезал смех остальных, будто специально дождавшись паузы.

— Очкарик решил, что канат — это формула, — сказал Паша, скрестив руки на груди, стоя чуть впереди остальных, явно наслаждаясь тем, что все уже смотрят на него. — Думал, если долго считать, он сам подтянется.

Смех стал громче, кто-то из девчонок прыснул, прикрыв рот рукой. Илья поднялся, отряхнул колени, хотя отряхивать было нечего, просто чтобы руки были заняты, пока он придумывал, что сказать. Молчать было хуже, чем ответить, молчание здесь читалось как капитуляция, а он не собирался сдаваться так дёшево.

— Зато я формулу подъёма сдал на уроке физики, Бессонов, — сказал он, глядя прямо на Пашу, достаточно громко, чтобы услышал весь зал. — А ты там контрольную в прошлый раз сдавал с таким лицом, будто канат легче второго закона Ньютона.

На секунду в зале повисла тишина, короткая, будто все проверяли, можно ли уже смеяться. Потом кто-то фыркнул сзади, и смех расползся по шеренге, в этот раз направленный не на Илью. Паша стоял, не меняясь в лице, только скулы чуть напряглись, и улыбка, с которой он начинал, застыла, не дойдя до глаз.

— Ладно, умник, — сказал он, нарочито лениво, будто ему всё равно, хотя голос прозвучал чуть ниже обычного. — Посмотрим, как ты на лыжне формулы вспоминать будешь.

— Разговоры после урока, — оборвал Виктор Петрович, не поднимая глаз от журнала. — Бессонов, твоя очередь, покажи класс, раз такой смелый на язык.

Паша прошёл к канату, расправив плечи чуть сильнее, чем требовалось, и полез наверх так, будто демонстрация силы сама по себе была ответом Илье. Он забрался выше нормы легко, почти без усилия, спустился под одобрительные выкрики нескольких ребят, и, спрыгнув, на мгновение глянул в сторону Ильи. Взгляд был коротким, но тяжёлым, не из тех, что забываются к следующему уроку.

Илья отошёл к стене, где уже стояли те, кто успел сдать норматив, и прислонился спиной к холодному кафелю, стараясь не смотреть ни на Пашу, ни на остальных. Руки всё ещё дрожали мелкой дрожью, то ли от каната, то ли от того, что пришлось сказать это вслух при всех, зная, что обратно слова не заберёшь. Он думал, что ответил правильно, что иначе было бы хуже, но тяжесть во взгляде Паши, брошенном напоследок, говорила о другом: что это не конец, а только начало счёта, который кто-то теперь ведёт.

Урок тянулся дальше, Виктор Петрович вызывал следующих, канат раскачивался, кто-то срывался, кто-то проходил норматив под редкие хлопки. Илья смотрел на это, не вникая, думая о том, как странно устроена школа, где победить в словах — всё равно что проиграть по-настоящему, потому что проигравший такого не забывает.

* * *

Столовая встретила тем же, что и всегда: гулом тарелок, запахом вареной капусты и подгоревшей гречки, который держался в воздухе с утра до вечера, не выветриваясь даже после проветривания. Илья взял поднос, дождался своей очереди у раздачи, кивнул поварихе — та молча плюхнула ему котлету и половник пюре — и пошёл искать стол подальше от прохода, туда, где обычно никто не садился.

У окна стояло два свободных места. За стеклом белела территория школы, фонари уже горели, хотя время было только обеденное — зимой тут вообще темнело рано, солнце едва успевало подняться над соснами, как снова начинало клониться к закату. Илья сел спиной к залу, лицом к этому серому свету, и подумал, что так даже лучше: никто не видит его лица, а он не обязан никому улыбаться.

Он успел съесть половину котлеты, когда за спиной послышался знакомый голос, слишком громкий для обычного разговора, рассчитанный на то, чтобы его услышали.

— О, физик обедает, — сказал Бес. Он шёл с компанией, трое или четверо, Илья не обернулся, чтобы пересчитать точно. — Один. Как всегда.

Кто-то из его спутников хохотнул, не слишком искренне, скорее по привычке смеяться над тем, над чем смеётся Паша.

Илья не поднял головы. Опыт подсказывал, что лучшая реакция — никакой реакции, тогда шутка быстро теряет смысл и компания идёт дальше. Он сосредоточился на тарелке, зацепил вилкой пюре, и в этот момент рука — он даже не понял чья, настолько быстро это случилось — скользнула по краю стола, и пластиковый стакан с чаем упал на пол, чай разлился, стакан закатился под стол.

— Ой, — сказал Паша без тени сожаления в голосе. — Прости, физик. Я случайно.

Смех на этот раз был громче, не весь зал, конечно, но достаточно соседних столов, чтобы Илья почувствовал, как к щекам приливает тепло, то самое, предательское, которое выдаёт смущение быстрее слов. Он всё же посмотрел вверх — на долю секунды, ровно настолько, чтобы увидеть лицо Паши, довольное и ждущее ответа, как в прошлый раз в зале.

Ответа не последовало. Илья наклонился, поднял стакан с пола, аккуратно поставил его рядом с подносом, будто ничего не произошло, будто это было частью обычного обеда. Пальцы слегка дрожали, но он сжал вилку крепче, чтобы это было не так заметно.