ЯКУТОП - страница 5

Илья подумал о доме — не о квартире даже, а конкретно о своей комнате, о столе у окна, где раньше раскладывал учебники и тетради, зная, что рядом, за стеной, отец смотрит новости и время от времени стучит в дверь напомнить про отбой. Там тоже было не особенно тепло в смысле разговоров, но там хотя бы был знакомый скрип половиц и привычный запах подъезда.

«Веди себя как мужчина», — сказал отец на прощание, и это были последние слова, которые он произнёс перед тем, как сесть в машину. Не «пиши», не «звони, если что», а это — как напутствие, как инструкция. Отец искренне верил, что отправляет сына в место, где из мальчиков делают кого-то сильнее, увереннее, способнее дать сдачи, если понадобится. Наверное, в его голове это звучало как забота.

Илья слушал, как ветер гудит где-то за стенами корпуса — ровный, низкий звук, будто кто-то дул в горлышко огромной бутылки. Звук то нарастал, то спадал вместе с порывами, и в этом ритме чувствовалась странная монотонная закономерность, почти убаюкивающая, если не вслушиваться слишком внимательно.

Он подумал, что надо будет завтра не опоздать к Насте в библиотеку, что надо написать методику про теплопотери, что Петрович наверняка снова заставит их лезть на канат на следующей неделе — мысли шли уже вразнобой, теряя строгий порядок, расплываясь по краям, как делают перед сном.

Он протянул руку и щёлкнул выключателем настольной лампы. Темнота заполнила комнату мягко, без резкости, и только тусклая полоса света из коридора осталась под дверью — обычная, привычная полоса, как в любой другой школе, в любом другом доме. Батареи тихо гудели под подоконником, где-то в стене что-то едва слышно пощёлкивало, остывая, а за окном всё так же ровно дышал ветер в соснах, то усиливаясь, то затихая, пока Илья не перестал его различать вовсе и уснул.

* * *

Три недели в школе утрамбовались в плотный, почти уютный распорядок, и Илья уже не считал дни до чего-то — просто жил в них. Подъём в семь, завтрак в столовой с неизменной кашей и компотом цвета слабого чая, уроки, обед, снова уроки, а вечером — час интернета в общей комнате, где телефоны выдавали строго по расписанию и так же строго забирали. Ольга Петровна, завуч, следила за этим с усердием человека, уверенного, что именно в этом часе кроется весь смысл дисциплины. Отец писал редко и коротко, Илья отвечал так же, и оба как будто смирились, что большего между ними не предполагается.

Физика шла легче остального. С Настей они встречались в библиотеке по вторникам и четвергам, раскладывали на столе тетради с цифрами теплопотерь по формуле Фурье, и за полтора часа успевали не только посчитать, но и незаметно заболтаться о чём-то постороннем — то про учителя физкультуры, который называл брусья «снарядом», будто речь шла об артиллерии, то про странный компот, в котором, кажется, не было ни одной ягоды. С Настей было просто, и это удивляло Илью едва ли не больше, чем формулы.

Паша не оставил его в покое совсем, но что-то в их перепалках сместилось. Через пару дней после истории с канатом Бессонов попытался повторить номер с насмешкой в раздевалке — что-то про «ботаников, которые в лесу без мамки потеряются», — но Илья не полез в бутылку, просто заметил вскользь, что в лесу он хотя бы не заблудится, читая карту, в отличие от некоторых, у которых с географией не лучше, чем с физикой. Класс хмыкнул, Паша скривился, но дальше развивать не стал. С тех пор задирки стали короче и реже, будто Бессонов прикидывал каждый раз, выгодно ли ему ввязываться.