Читать онлайн Татьяна Лив - Запретный эксперимент

ГЛАВА 1. ЗВОНОК

Кран в лаборатории капал каждый день, его ремонтировали, но через пару дней все возвращалось обратно.

Аня знала ритм наизусть — четыре капли в секунду, пауза, потом ещё четыре. Иногда ей казалось, что это морзянка, и, если разгадать, окажется, что вселенная пытается ей что-то сказать. Что-нибудь умное. Например — *уходи отсюда*.

Она сняла очки, потерла глаза пальцами и надела очки обратно, потом подвинула штатив с пробирками и посмотрела на экран. График ползал неспеша и плавно, как улитка, ползущая по своим делам. Реакция шла. Медленно, но шла. Это было хорошо — и одновременно невыносимо. Хорошо, потому что подтверждало её гипотезу. Невыносимо — потому что на нормальном оборудовании она получила бы результат за двадцать минут, а здесь сидела уже четвёртый час.

— Соколова, ты ещё живая?

Аня даже не подняла глаза. Голос Виталика она опознавала по запаху — водка, сигареты, плохой одеколон.

— Живая, Виталий Сергеевич.

— А чего сидишь?

— Работаю.

— Работа не волк, работа ворк, в лес не убежит. — Он засмеялся собственной шутке, как смеялся ей последние семь лет. — Пойду, сегодня по пятьдесят. Пятница же.

— Сегодня среда, Виталий Сереевич, — вздохнула Аня.

— Среда — это маленькая пятница. — Философски заметил Филатов и поднял указательный палец вверх.

Он постоял ещё секунду и вышел. Дверь хлопнула. Аня выдохнула. Все эти избитые шутки она слушала каждый день и знала их наизусть.

В лаборатории снова стало тихо — только капал кран и гудела старая центрифуга, в которой что-то ритмично постукивало, как будто внутри сидел маленький недовольный человечек и стучал молотком.

Она посмотрела на часы. Половина девятого. За окном уже было темно — середина зимы, декабрь, рано темнеет, серый снег лежал под жёлтыми фонарями. Дома ждал ее кот, который, скорее всего, уже опрокинул миску с водой просто из принципа.

Аня сняла очки, потёрла переносицу. Глаза болели. Спина болела. Кресло было старое, продавленное, но новые кресла никто не собирался им покупать, так как не было финансирования. Филатов лишь разводил руками

Зазвонил телефон.

Незнакомый номер. Московский. Аня нахмурилась — она не любила незнакомые номера, она не любила разговоры по телефону, а если быть честной, она, в принципе, не любила разговаривать с людьми. Если бы могла, общалась бы с миром только письменно — по вотсап, телеге или по электронной почте.

— Слушаю.

— Анна Дмитриевна Соколова? — Женский голос. Чёткий, строгий как у учительницы в старших классах.

— Да.

— Меня зовут Татьяна Александровна, я секретарь Виктора Леонидовича Харитонова. Корпорация «ВЕЛЕС».

Аня молчала ровно три секунды. Потом её пальцы разжались, и кружка, которую она держала в руках с остывшим чаем, выпала из ее рук и разбилась об пол.

— Простите? — Переспросила Аня, судорожно пытаясь вытереть чай с пола полотенцем, которое лежало на столе.

— Виктор Леонидович Харитонов хотел бы пригласить вас на собеседование. Оно состоится в пятницу, в три часа дня, в Москве. Билеты на поезд для вас уже забронированы. Расходы на билеты и гостиницу оплачивает наша сторона. Удобно ли вам это время?

В голове Ани щёлкнуло пустотой. Будто кто-то на секунду выключил электричество.

Харитонов. Виктор Леонидович. «Велес».

Эти три слова не должны были звучать в одном предложении с её фамилией. Это было ошибкой системы — как когда кассир в супермаркете вдруг говорит: «С вас 2000 рублей», а у тебя в пакете молоко, хлеб и зефир для чая.

— Анна Дмитриевна? Алло? Вы слышите меня?

— Слышу.

— Какой будет ваш ответ? Вы сможете приехать? Вам удобно?

— Удобно.

— Прекрасно. Я отправлю вам подробности на электронную почту в течение часа. Пожалуйста, имейте при себе паспорт и копию диплома. До встречи в пятницу.

— До свидания, — сказала Аня в трубку, в которой уже шли короткие гудки.

Она положила телефон на стол. Очень аккуратно — как будто он мог взорваться.

Потом встала, прошлась до окна. Вернулась. Снова прошлась. Посмотрела на телефон. Он лежал и молчал, как нормальный, обычный телефон, который только что не звонил из приёмной самого знаменитого учёного страны.

Аня взяла его в руки. Открыла журнал вызовов. Номер был там. Это не было галлюцинациями. Она не сошла с ума.

Она погуглила номер.

«Велес. Национальный научно-исследовательский центр генетики и биоинженерии. Представительство в Москве».

Аня медленно села на стул.

«Велес» был не местом работы. «Велес» был мифом, мечтой, легендой, которую студенты-генетики передавали друг другу шёпотом, как старшие братья передают младшим истории о девушках. Туда не подавали заявки. Туда не отправляли резюме. Туда не звонили — оттуда звонили сами, раз или два в год, и обычно тем, кто уже был лауреатом международных премий или работал на постдоке в Стэнфорде.

А не сидел в лаборатории провинциального НИИ с капающим краном.

Аня посмотрела на свои руки. Они дрожали.

Она засмеялась. Сначала тихо, потом громче. Села обратно за стол, посмотрела на график, который продолжал ползти по экрану, и засмеялась ещё громче — пока смех не превратился во что-то другое, не очень похожее на смех.

Кран капал. Центрифуга стучала. Где-то в коридоре Виталик орал в трубку: «Я тебе говорил, Танька, я тебе говорил!» Жизнь шла как всегда.

И в этой жизни ей только что позвонили из «Велеса».

Через два часа она сидела на кухне у Кати, и Катя смотрела на неё так, как смотрят на людей, признавшихся в убийстве.

— Повтори, — сказала Катя.

— Меня пригласили в «Велес». На собеседование.

— В тот самый «Велес»?

— В тот самый.

— На собеседование к Харитонову?

— Да.

Катя медленно поставила бокал на стол. Потом так же медленно его подняла и допила залпом. Потом снова поставила. Налила ещё.

— Знаешь, Анька, я тебя обожаю. Я готова за тебя умереть. Но если ты сейчас врёшь, я тебя задушу своими руками. — сказала она.

— Я не вру.

— Докажи! Показывай телефон.

Аня достала телефон и показала список входящих звонков.

Катя долго смотрела на экран. Потом на Аню. Загуглила номер, а потом сказала:

— Господи.

И заплакала.

— Ты чего? — Аня подняла взгляд на Катю.

— Я не знаю. — Катя смеялась сквозь слёзы. — Я просто… ты заслужила, Анют. Ты так это заслужила.

Аня смотрела на неё и не знала, что чувствовать. Радость? Радость была, но какая-то осторожная, Гордость? Гордости не было — была только чувство ошеломлённости, как будто её ударили подушкой. И ещё — где-то очень глубоко, под рёбрами, — короткое, неуместное беспокойство. Как сквозняк из щели, которую не видно.

— Кать, — сказала она. — А почему я?

— В смысле?

— В смысле — почему я? Я не лауреат премий. Я не работала в Гарварде. Я сижу в НИИ, где центрифуга помнит Советский Союз. Почему он позвонил мне?

Катя пожала плечами:

— Может, прочитал твою статью. Ты сама говорила — её приняли в *Cell*.

— Её приняли две недели назад. Они её ещё даже не опубликовали.

— Значит, прочитал препринт. Учёные так делают. Ты сама так делаешь.

— Да. — Аня покрутила бокал в руках. Вино было дешёвое, кислое, привычное. — Да, наверное.

Катя смотрела на неё долго.

— Соколова. Ты сейчас всерьёз сидишь и ищешь, к чему придраться?

— Нет. Я просто…

— Просто что?

— Просто это слишком хорошо.

Катя вздохнула и положила ладонь поверх её руки.

— Анют. Послушай меня. Ты пашешь как проклятая с университета. Ты в двадцать три года похоронила мать и через неделю вышла на работу, потому что иначе сошла бы с ума. Ты защитила кандидатскую в двадцать шесть лет, работала в две смены, ночью писала. Ты ела один и тот же бутерброд с сыром семь лет подряд, потому что не могла позволить себе нормальную еду. Может быть, — она сжала её руку, — может быть, мироздание наконец-то отслюнявило тебе чек?

Аня улыбнулась — впервые за весь вечер по-настоящему.

— Ты пафосная.

— Я выпившая.

— И это тоже.

Они посидели в тишине. Кот Кати — рыжий, наглый, по имени Брежнев — пришёл, посмотрел на них, нашёл их разговор недостаточно важным и ушёл обратно на диван.

— И что, — спросила Катя, — поедешь?

Аня посмотрела в окно. За окном было 50 оттенков серого— серый двор, и серый снег, и серый фонарь, и серый человек выгуливал серую собаку. Всё было.

— Поеду, — сказала она.

— А если возьмут?

— Не возьмут.

— А если возьмут?

Аня молчала. Ее страх был где—то внизу живота , она боялась ответа— как будто, произнеся его ,она могла спугнуть.

— Не возьмут, — повторила она.

Катя посмотрела на неё внимательно, улыбнулась, и ничего не сказала.

Москва встретила её теплой погодой +1 градус и грязной кашей под ногами. Аня шла от Ленинградского вокзала к метро, прижимая сумку к себе, в которой лежал паспорт, диплом, копия диплома, копия копии диплома (на всякий случай) и единственный пиджак, который она не рискнула надевать в поезде, чтобы не испачкть.

В метро она переоделась в вокзальном туалете. Пиджак был тёмно-серый, простой, купленный на защиту диплома. С тех пор она надевала его трижды. Аня посмотрела на себя в мутное зеркало — бледное лицо, тёмные круги под глазами, волосы стянуты в хвост.

Очки она оставила в сумке. В очках она выглядела студенткой. Без очков — преподавателем начальной школы.

— Ладно, — сказала она своему отражению. — Поехали.

Адрес был на Пресне. Стеклянное высокое здание, бесшумные раздвижные двери, на стойке ресепшен — девушка с белоснежной улыбкой, как будто она акриса из рекламы зубной пасты, такой профессиональной, что хотелось извиниться за свою куртку.

— Здравствуйте. Вы к кому? — вежливо спросила девушка.

— Я на собеседование в «Велес». Меня зовут Анна Дмитриевна Соколова.

— Да все верно, поднимайтесь на двенадцатый этаж. — посмотрев в экран монитора, ответила администратор. — Лифт прямо и налево.

В лифте Аня посмотрела на своё отражение в зеркальной стене. Дышала глубоко. Сердце колотилось так, что казалось — слышно через пиджак.

«Не возьмут», — повторила она себе. — «Просто посмотри, послушай и поезжай домой».

Двери открылись.

И всё пошло не так, как она себе представляла.

Потому что Виктор Леонидович Харитонов встретил её сам. У лифта. Без секретарши, без помощников, без свиты.

Высокий, седой мужчина, в простом тёмном свитере. Она сразу его узнала, он был известным ученым, лицо которого часто мелькало в научных журналах. Подошёл, протянул руку, и улыбнулся. Аня знала такие улыбки по преподавателям из её юности, которые любили свой предмет так, что ты невольно тоже начинал его любить. Тёплая, открытая, располагающая к откровениям, как у священника.

— Анна Дмитриевна. Очень рад. Виктор Леонидович, но для вас просто Виктор.

— Здравствуйте, — сказала Аня и пожала его руку. Рукопожатие было крепкое, спокойное, как у человека, которому нечего и некому доказывать.

— Пойдёмте. Я уже сварил кофе.

Он повёл её по коридору — мимо открытых дверей кабинетов, мимо людей с папками, мимо стен, на которых висели увеличенные фотографии клеток. В кабинете у него было светло, вся мебель была бежевого оттенка, и пахло настоящим кофе — не растворимым, не из автомата, а свежесваренным.

— Садитесь, Анна Дмитриевна. Сахар? Молоко?

— Можно прост Анна. Чёрный, спасибо.

— Аскетка. Уважаю.

Улыбка не сходила с его лица. Он налил ей кофе, сел не за стол, а в кресло рядом, как будто они были не на собеседовании, а она пришла в гости к приятелю. Поставил перед ней чашку. Откинулся в кресле и внимательно посмотрел на нее.

— Я прочитал вашу статью, — сказал он. — Трижды.