Запретный эксперимент - страница 2

Аня молчала.

— Знаете, что меня поразило? Не метод. Метод хороший, но не уникальный — что-то похожее делают в Шанхае, что-то в Базеле. Меня поразило другое.

Он подался вперёд.

— У вас в третьем параграфе есть фраза. Одна. О том, что классическая модель CRISPR не учитывает влияние локальной хроматиновой структуры на эффективность редактирования. Это — побочное наблюдение, вы упомянули его вскользь. Но это, Анна Дмитриевна — это сейчас главный вопрос всей нашей области. Над ним работают десятки лабораторий в мире. И большинство из них пишут об этом осторожно, с тысячью оговорок. А вы — одной фразой. Спокойно. Как о свершившемся факте.

Он замолчал. Аня тоже молчала. Она не понимала, что должна сказать на это.

— Почему?

— Что — почему?

— Почему одной фразой? Почему так спокойно?

Аня посмотрела на свою чашку. Кофе был тёмный, ровный, не дрожал. У неё дрожали руки — она их держала под столом.

— Потому что это очевидно, — сказала она.

Харитонов засмеялся. Откинулся в кресле, смеялся искренне, по-настоящему — морщины разбежались от глаз.

— Вот, — сказал он. — Вот это. *«Это очевидно».* Анна Дмитриевна, у нас в «Велесе» пятьдесят человек научного состава. Из них — может быть, пятеро говорят так. *«Это очевидно».* Все остальные — пишут диссертации.

Он встал. Подошёл к окну. Постоял.

— Я не буду тратить свое и ваше время, — сказал он, не оборачиваясь. — Я хочу чтобы вы работали на меня. Вы будете ведущим научным сотрудником. У вас будет свой проект, своя лаборатория, своё оборудование. Зарплата — миллион двести в месяц. Через год — пересмотр в сторону повышения, при положительных результатах.

Аня медленно поставила чашку на стол, иначе она бы её уронила.

— Простите, — сказала она.

Он обернулся.

— Сколько?

— Миллион двести.

— А.

Это всё, что она смогла сказать.

— Я понимаю, — сказал он мягко, — что для вас это нереальная сумма. Но мы платим не за часы. Мы платим за мозги. А ваш мозг, Анна Дмитриевна, стоит ровно столько, сколько я говорю.

Он вернулся в кресло.

— Условия. Контракт минимум на три года. Закрытая территория — двести километров от Москвы, в лесу. Полное обеспечение: жильё, питание, спорт, медицина. Ограниченная связь с внешним миром — никаких социальных сетей, никаких рабочих звонков наружу. Личные звонки — раз в неделю, по защищённой линии. Любые перемещения за пределы центра — только после моего разрешения. NDA после окончания срока контракта еще 5 лет.

Он сделал паузу.

— Это много. И я понимаю, что это похоже на тюрьму. Я говорю это честно, потому что не хочу, чтобы вы потом меня в чём-то обвиняли. Это действительно похоже на тюрьму. С одной разницей.

Он наклонился.

— У вас будет всё. Всё оборудование, какое попросите. Любые реагенты. Любые публикации в любых журналах. Любые конференции — вы будете ездить, мы будем оплачивать. Свобода исследования абсолютная. А секретность нужна потому, что когда вы — вы лично, Анна Дмитриевна, — измените мир, все захотят украсть ваш метод. И мы должны быть уверены, что не украдут.

Он замолчал.

Аня сидела и не дышала. В голове было пусто и звонко, как в пустой банке.

— Подумайте, — сказал он. — Не надо отвечать сейчас. У вас есть неделя. Если согласитесь — позвоните, мы пришлём контракт. Если откажетесь — позвоните тоже. Я не обижусь. Серьёзно. У нас нет ни одного человека против воли.

Он улыбнулся.

— Подвезти вас до вокзала? У меня машина внизу.