Читать онлайн Саша Игин - Акатизия

В 1994 году антропоцентрическая модель любви окончательно утратила физический смысл.

Плотность человеческих тел на квадратный метр достигла критической величины, при которой гравитационные возмущения между индивидами стали превышать силу их электорального притяжения. Социологи назвали это «синдромом красного смещения»: чем больше людей оказывалось в поле зрения, тем быстрее ускользала иллюзия близости.

Гулливер Луццато обнаружил, что его нервная система больше не различает прикосновение и вторжение, поцелуй и пробой тканей. Это была не фобия в классическом понимании — не страх, а термодинамическая неизбежность. Когда энтропия контактов достигает предела, изолированная система сворачивается в сингулярность.

Выживали только те, кто научился мыслить парадоксами — то есть перестал различать причину и следствие. Они действовали интуитивно, как броуновские частицы, угадывая единственную траекторию, которая не ведёт в столкновение.

Июль 1994 года. Комета Шумейкеров — Леви 9 падала на Юпитер. На Земле, в районе Головино, мальчик по имени Гулливер готовился к столкновению с собственной сингулярностью.

Классическая механика утверждает: задача трёх тел не имеет аналитического решения. Семья Луццато состояла из трёх человек. Следовательно, их судьба была неразрешима.

Арье Имануэльевич, психоаналитик, ввёл в систему возмущение — Стелу Аркадьевну, учительницу английского. Четвёртое тело в трёхмерной конфигурации делает систему хаотической. Он знал это. Возможно, поэтому пил.

— Мой прапрадед, Моше-Хаим Луццато, написал первый трактат в семнадцать лет, — объявил он, жестом имитируя обращение к трансцендентному. — Ты напишешь трактат по этике в шестнадцать. На английском, — обращаясь к сыну.

Стела Аркадьевна была некрасива. Но в системе с высокой гравитационной кривизной красота теряет смысл: важна масса, создающая искривление пространства-времени. Её длинное лицо, крупные губы, близорукие глаза за роговой оправой — всё это искривляло траекторию Гулливера сильнее, чем любая симметрия.

Увидев её ногу — сорок первый размер, узкая стопа — он перестал дышать. Это был не эротический импульс. Это была потеря орбиты.

Через шесть дней она должна была вернуться. Он решил ждать вечность. Потому что в Головино время текло в тысячу раз быстрее, чем в остальной Вселенной. Мать, Ализа, молекулярный биолог, знала об этом:

— Два тирана, — шептала она, глядя в зеркало, — скорость и время. Их симбиоз чудовищен.

Обморок Гулливера в момент второго визита Стелы Аркадьевны был не психосоматикой, а защитным механизмом центральной нервной системы при перегрузке.

— Греческая «синкопа», — прокомментировал Арье Имануэльевич, укладывая сына на пол. — Наконец-то у нас в семье зазвучал язык Гомера.

Он распорядился поднять ноги выше головы — чтобы сохранить перфузию мозга. В этом жесте, помимо медицинской компетенции, скрывалась жестокая ирония: сын терял сознание от переизбытка желания, а отец перераспределял кровоток, словно инженер, чинящий перегруженный насос.

На третьем занятии Гулливер, подражая Майклу Дугласу из «Основного инстинкта», произнёс на ломаном французском:

— Мадемуазель, вы одеты непристойно. Если продолжите, ничто не удержит меня от того, чтобы…

Она засмеялась.

Потом, через несколько дней, он оказался на ней, на диване. Их движения были быстрыми, асинхронными, лишёнными ритма — как первые секунды после Большого взрыва, когда ещё не сформировались фундаментальные взаимодействия.

— Спринтер, — сказала она после третьего раза, поправляя бюстгальтер. — А надо быть марафонцем. Бег на длинные дистанции — это как качественный секс: ритм, дистанция, эстетика.

Она не знала, что эти слова перепишут его геном.

Когда Арье Имануэльевич, ворвавшись в комнату, начал избивать её ремнём, Гулливер смотрел на книжную полку. Там стояла мамина брошюра про японскую медаку — рисовую рыбку, которая выбирает самца по длительности знакомства.

«Значит, следующим будет батя», — подумал он и почему-то заплакал.

Отец ушёл с ней. Не вернулся. Через двадцать лет она сама расскажет Гулливеру, как Арье Имануэльевич наказал себя — добровольным изгнанием из собственной орбиты.

Через месяц Гулливер бежал босиком пять километров по стадиону «Наука» в ноябре.

Мокрый, потный, на грани гипотермии, он упал лицом в лужу в десяти метрах от подъезда. Сосед, нотариус дядя Игорь, притащил его домой. Три недели гриппа. Две из них дядя Игорь трахал маму Ализу — шумно, бесстыдно, как будто в соседней комнате лежала не агонизирующая форма жизни, а мумия, прошедшая химическую фиксацию.

Гулливер лежал и читал про Абебе Бикилу — эфиопского марафонца, который бежал босиком на Олимпиаде в Риме, а после аварии стал парализованным и занялся стрельбой из лука.

— Спортивный лук «олимпик», из дерева, — попросил он на день рождения.

Его кумир, парализованный, стрелял в мишень, представляя врага. Гулливеру не надо было представлять. Враг был за дверью.

Он натянул тетиву в постели. Представил затылок дяди Игоря. Стрела скользнула по касательной. Крови было полкомнаты.

Дядя Игорь смеялся:

— Ай да Робин Гуд! Моим же подарком — чуть не пристрелил!

Он рухнул посреди комнаты, зажимая рану. Но не умер. Выжил. Как и всё в этой вселенной, что достаточно быстро движется.

Тренер Сергей Аршанов, бывший чемпион Европы, поставил Гулливера на дорожку.

— Пять километров — двенадцать с половиной кругов. Беги. Если не можешь — иди.

Он бежал два круга. На третьем перешёл на шаг. Грудная клетка разрывалась от кислорода — парадоксальная асфиксия избытка. Ноги стали ватными.

— Ты — спринтер, — сказал Аршанов. — Тело не обманешь. Марафон — это ритм, эстетика, распределение ресурсов на тысячу шагов вперёд. Ты хочешь взорваться на старте.

— Я буду марафонцем, — ответил Гулливер.

— Тогда научись бегать медленно.

Через полгода он проиграл школьные соревнования на полторы тысячи метров. Сошёл на последнем круге. Перешёл на шаг под улюлюканье бывших одноклассников.

На следующий день он принёс маме заявление об изменении фамилии.

— Бикила? — Ализа заплакала. — Это не фамилия. Это кличка. Ты еврей, у тебя должна быть еврейская фамилия.

— Мама, — он не смотрел ей в глаза. — Мне наплевать на Эрец Исраэль. На сефардов и ашкенази. На ваши геномные исследования, которые фармацевты используют, чтобы продавать плацебо по цене чудо-лекарств. Я видел твой журнал. Вас подкупают на всех этажах. А папа просто оказался честнее. И вы с ним — изгои. Я горжусь вами. Но фамилию я меняю.

— Ты жесток, — прошептала она.

— Возможно, — сказал Гулливер Бикила. — Но жестокость — это единственная сила, способная разогнать тёмную материю чужой воли.

Она вышла из комнаты. Он остался один. На стене над кроватью висел портрет парализованного марафонца с луком.

На следующих соревнованиях Гулливер выступал за другую школу. Бывшие одноклассники свистели. Он бежал в общей группе, не отрываясь, не ускоряясь, не веря в победу.

Финишировал третьим.

Когда объявили его новую фамилию — Бикила — в толпе застыли открытые рты. Никто не подошёл поздравить, кроме одного человека — Ивана Москвы.

— Чувак, ты гений, — сказал Ваня и полез обниматься.

Так в жизнь Гулливера Бикилы вошёл человек, ставший самым родным. Впоследствии их судьбы сплетутся в тройную звёздную систему — с периодами затмений, вспышками сверхновой и неизбежным коллапсом в чёрную дыру предательства.

Но в тот день, на дальней трибуне стадиона «Динамо», в тёмных очках и с выпирающим животом сидела Стела Аркадьевна. Тридцатая неделя. Походка — переваливающаяся, утиная.

Она смотрела на мальчика, который взял фамилию парализованного бегуна, и думала о том, что ускорение расширения Вселенной необратимо.

Галактики разбегаются.

Люди — тем более.

Но иногда, очень редко, гравитация побеждает тёмную энергию. И тогда рождаются новые звёзды.

Гулливер Бикила не знал этого. Он просто бежал. Медленно. Как учил тренер.

Впереди была вся жизнь.

И ни одного стабильного уравнения.

Шел июнь 2014 года. С точки зрения астрофизики, этот месяц ничем не отличался от любого другого за последние четыре с половиной миллиарда лет существования планеты: Земля, как обычно, находилась в точке летнего солнцестояния, подставляя Северное полушарие потоку фотонов, летящих 8 минут 20 секунд от поверхности светила. Человечество, однако, привыкло делить время на значимые и незначимые отрезки, не подозревая, что Вселенная не делает таких различий.

Для компании с ограниченной ответственностью «Челфак» этот июнь стал точкой бифуркации — моментом, когда малейшее колебание системы могло запустить цепную реакцию с непредсказуемыми последствиями. В термодинамике такое состояние называют «перегретым»: система кажется стабильной, но достаточно одного случайного ядра конденсации — и начнется фазовый переход.

Таким ядром суждено было стать Веренике Луцатто, хотя в начале июня 2014 года никто этого еще не знал.

В одном из шести переулков, расположенных перпендикулярно улице Онежской в городе Москве, пространство организовано по законам, которые городские планировщики называют «стихийной застройкой», а физики — «диссипативной структурой»: локальный порядок возникает из хаоса за счет постоянного притока энергии извне. Два двухэтажных красных кирпичных здания с одинаковой табличкой «д. 1 А» представляли собой классический пример маскировочной стратегии в городской среде. Над центральным входом первого из них висела огромная вывеска: «Независимый анализ почвы и воды» — ложный сигнал, рассчитанный на фильтрацию случайных наблюдателей.

Слева от двери синела латуневая табличка: «Государственная корпорация „Росритм“, территория „Л“, Акционерное Общество „Красная Машина“». Для жителей соседних домов эти символы давно утратили информационную ценность, превратившись в фоновый шум урбанистического пейзажа — точно так же, как космическое микроволновое излучение потеряло для нас смысл, хотя продолжает нести информацию о рождении Вселенной.

Большинство граждан, направлявшихся в ветлечебницу за несколько десятков метров, никогда не достигали этого здания — не потому, что оно было скрыто, а потому, что человеческий мозг эволюционно запрограммирован игнорировать сигналы, не связанные с немедленной выживаемостью. Те же, кто оказывался рядом случайно, попадали сюда как частицы в броуновском движении — подчиняясь чисто вероятностным законам, а не осознанному выбору.

Само здание не имело примечательных черт, если не считать оригинального арочного окна на втором этаже — архитектурного анахронизма, напоминающего о том, что красота в равновесных системах всегда уступает функциональности. Входная зеленая дверь была изуродована непропорционально большим глазком в форме равнобедренного ромба — геометрическая фигура, обладающая осевой симметрией, но лишенная центра инверсии, что делало ее идеальной для одностороннего наблюдения.

Попавшие внутрь посетители оказывались в системе последовательных барьеров — архитектурной реализации принципа «луковой защиты», где каждый слой требует отдельной энергии активации. На лестничных маршах, ведущих на второй этаж, стены были увешаны огромными фотопортретами — галереей человеческих катастроф, каждая из которых представляла собой локальное нарушение второго закона термодинамики: в закрытых системах энтропия возрастает, но эти люди умудрялись создавать порядок из хаоса только для того, чтобы затем с еще большей скоростью разрушить его.