Читать онлайн Натан Харрис - Амити

Nathan Harris

AMITY

Copyright © Nathan Harris, 2025

By arrangement with the author

All rights reserved

© П. А. Смирнов, перевод, 2026

© Издание на русском языке, оформление

ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Иностранка®

Новый Орлеан, 1866 год

В моей жизни было мало радостей, которые я мог бы называть целиком своими. Был покой, который я обретал на чердаке, отведенном мне для жилья, удовольствие от путешествия с книгами из библиотеки миссис Харпер, вкус сладкого хлеба, который я покупал на свое жалованье в соседней пекарне каждое воскресенье, в свой выходной. Но все это меркло в сравнении с радостью, которую доставлял мне Оливер – терьер, которого я считал своим и полагал самым сообразительным и верным товарищем, которого только можно было пожелать.

Оливер принадлежал Флоренс, дочери миссис Харпер, но опекал его главным образом я, и во всех остальных отношениях он был моим. Флоренс держала его на привязи у сарая во дворе дома, и каждое утро я приветствовал его миской корма, который делал сам из свеклы, остатков печенья с предыдущего вечера и здоровой порции овощей – все это вместе составляло блюдо, не уступавшее моей собственной еде. Пес ждал меня, и из-за почти незаметного клока шерсти, висевшего на морде и разделявшегося вокруг рта, казалось, будто он улыбается моему приходу. У него была рыжая шерсть, усыпанная белыми пятнами, короткая, но курчавая, а лапами он вечно норовил дотянуться до рук или груди, словно хотел поздороваться рукопожатием. Ростом он не доходил мне до колена и любил лежать на руках не меньше, чем бегать по земле. Он был удивительно силен. Всякий раз, когда он начинал радостно прыгать, жердь, к которой его привязывали, начинала ходить ходуном, и я никак не мог отучить его от этой привычки, сколько ни старался.

Когда я вышел к нему сегодня, наш сосед, мистер Клейборн, у себя во дворе уже подглядывал за садовником, требуя от его работы недостижимого совершенства. Прежде чем поставить миску на землю, я помахал мистеру Клейборну рукой, но он не ответил.

Этот момент общения с Оливером давал мне силы, приободрял перед делами, которые вскоре потребуют моего внимания: убраться во всем доме, приготовить ужин для миссис Харпер и Флоренс, хлопотать вокруг миссис Харпер, пока она без сил лежит на тахте, пораженная какой-нибудь болезнью, которую ей вздумалось у себя найти.

Распорядок дня определял не я. Теперь, когда война закончилась, я получил свободу, но в услужении у миссис Харпер все равно оставался прикованным к ней во всех отношениях, о чем она постоянно намекала мне нескончаемыми просьбами о помощи. Вот и эта встреча с Оливером прервалась рано, потому что я услышал, как меня уже зовут из дома.

– Коулмен! Коулмен! Пожалуйста! – вопила миссис Харпер.

Даже мистер Клейборн и садовник занервничали, услышав ее голос. Я уже приготовил для нее и Флоренс завтрак и убрал со стола после него, поэтому расстроился, когда оказалось, что мое внимание требуется ей уже сейчас, без малейшей возможности для передышки перед началом дня. Но жаловаться даже самому себе было бесполезно. Услышав зов, я встал и отряхнул пыль с брюк, а вернувшись на кухню, заметил приглушенный свет газовой люстры в гостиной в конце узкого коридора, открывшегося передо мной. Пол гремел при каждом моем шаге, и миссис Харпер это услышала. Как всегда.

– Поставь чайник, – сказала она, и я исполнил распоряжение.

Дом был древний и когда-то принадлежал отцу миссис Харпер, а до него – его отцу. Большие двустворчатые окна занимали всю стену столовой и отбрасывали в коридор такой резкий свет, что можно было видеть, как пыль кружится в воздухе, словно в настоящем танце. В передней над широкой лестницей висели семейные портреты – внешне мужчины были настолько похожи, что я был не вполне уверен, знает ли сама миссис Харпер, кто из них кем ей приходится.

А вот и она сама развалилась на тахте с таким видом, будто вот-вот соскользнет без сил на пол, и все время стонет. Камин в другом конце комнаты не топили с зимы, а на полке над ним стоят предметы, которые миссис Харпер приказала мне упаковать перед бегством из Батон-Ружа два года назад. Эти старинные вещи – бронзовую статую трех чернокожих мавров и кинжал с серебряной рукояткой – подарил своей жене мистер Харпер, и она с любовью смотрит на них всякий раз, когда подходит к камину, обычно под предлогом протирки от пыли, но мне казалось, что в ее глазах это было последнее, что связывало ее с мужем, и дотронуться до них означало для нее еще раз почувствовать его присутствие.

– Миссис Харпер, как вы себя чувствуете?

– Тебе виднее, Коулмен.

– Вы, как всегда, выглядите здоровой, мэм. Прямо-таки сияете.

– О!

Она поднесла ладонь к сердцу, потом бессильно уронила ее, растопырив пальцы, после чего положила обратно на массивный живот. Хоть она и предпочитала не вставать с постели, настигавшие ее приступы всегда оставляли место для неожиданностей в том смысле, что было трудно предсказать, где она решит прилечь на этот раз. Иногда это бывало в гостевой комнате на втором этаже, а могло случиться и на кухне, где она могла повалиться на столешницу, налив себе стакан воды – предварительно заметив краем глаза, что я прохожу мимо, чтобы помощь не запоздала.

Ставни она закрывала наглухо, чтобы печальный желтоватый свет газовой люстры еще больше подчеркивал ужас ее положения. Театрально, но в этом и была вся миссис Харпер, и, если бы эти обстоятельства не сочетались, я бы мог решить, что ей и в самом деле нездоровится.

– Флоренс снова улизнула в парк с этим недоумком, – произнесла миссис Харпер.

– Хью, – напомнил я.

– Хью. Какой эгоизм с ее стороны – оставить меня одну на весь день. И это всего лишь из-за любви к мальчишке, которому недостает ума даже замечать знаки ее внимания.

– Она скоро вернется. Она знает, что нельзя пропускать ужин.

– До этого еще несколько часов. Я же не идиотка, Коулмен. Я знаю, что ты пытаешься меня успокоить. Но когда тебе приходится прибегать ко лжи… это не только неспособность исполнять свои обязанности, но и оскорбление.

Я извинился, понимая, что проку в этом никакого. Ее привязанность к Флоренс стала необычайно сильна после того, как мистер Харпер покинул дом и отправился на землемерные работы в Мексику, откуда так и не вернулся. Этот разрыв повлек за собой все остальные, потому что женщинам больше не на кого было опереться. Теперь Флоренс достигла брачного возраста и отчаянно желала покинуть дом, в результате чего между дамами сложилось своего рода неудачное равенство: желание матери не отпускать от себя дочь уравновешивалось желанием дочери оказаться подальше от матери. Эти несовместимые эмоции только усиливались, и для обеих такое положение дел было невыносимо, что вело к озлоблению, ненависти друг к другу и нарастающему конфликту, которого я всеми силами старался избегать.

Палец миссис Харпер отстучал по груди ритм незнакомой мелодии, а ее косметика в комнатном свете придавала лицу необычную бледность. Если не считать Флоренс, никто не знал ее лучше меня. Я принадлежал ей и мистеру Харперу до девятнадцати лет и, получив свободу, остался без гроша за душой, да и податься мне было некуда, поэтому я остался при ней уже как слуга, но с теми же обязанностями, что исполнял и до войны. Меня отняли у матери еще мальчиком. Теперь, кроме этой женщины, у меня никого не осталось, и я прекрасно понимал, что в такие времена, когда тяготы пустой жизни становились для нее невыносимы, когда кости и внутренние органы терзала боль от долгого отсутствия мужа, от ужаса неизбежного взросления дочери, от скорби по умершим родителям, в чьем доме она теперь жила, она найдет мне применение – даст мне какую-нибудь задачу, которая поможет облегчить бремя, тяготившее ее.

Чайник наконец подал голос.

– Мои туфли у сапожника, – сказала она. – Я бы хотела, чтобы ты их принес. Как можно скорее.

– Отличная идея, – ответил я, перекрикивая чайник, как будто в доме других проблем не было.

– И возьми с собой Флоренс. Она знает работу этого сапожника, и у нее хватит смелости сказать ему, если качество будет недостаточно высоким. Ты для этого слишком робок, Коулмен. Мы оба это знаем.

Я постарался взять себя в руки, потому что по причинам, пока не описанным, Флоренс презирала меня еще сильнее, чем собственную мать. Но в моем положении спорить не приходилось. Было только одно предложение, на которое я надеялся получить положительный ответ. То, которое я всегда делал перед выходом из дома.

– Можно взять с собой Оливера? – спросил я.

Рука миссис Харпер поднялась и вяло дрогнула несколько раз, не то отмахиваясь от меня, не то отмахиваясь от самой мысли, будто такая мелочь может иметь значение. Я приготовлю ей чай. А потом заберу Оливера от сарая.

Воздух был влажный и неживой, и в такой жаре сквозь него приходилось брести, потому что густотой он напоминал патоку. Наша улица была тихая, и, хотя официально мы жили за пределами Гарден-Дистрикт[1], на ней царил тот же парадный дух – что не мешало миссис Харпер очень злиться, что ее отодвинули на задворки городской аристократии. В этот час на улицах обычно было пусто, не считая какой-нибудь компании женщин, собравшихся вместе на прогулку, или, может быть, няньки с коляской, поэтому мне показалось странным увидеть в этот самый момент на другой стороне улицы мужчину, который смотрел прямо на меня. Он сидел на спинке парковой скамейки, поставив ноги туда, где обычно принято сидеть. Оливера я нес на правой руке. Даже он попытался залаять.

– Оливер, – пробормотал я.

Мужчина внимательно разглядывал меня. Он был, наверное, вдвое старше меня, лысая голова была самым вопиющим образом лишена шляпы, словно он что-то хотел этим сказать. Он курил сигарету, и я видел, как при каждой затяжке его щеки втягивались, подчеркивая очертания челюстей. Если подобное действие могло выглядеть угрожающим, то именно так оно и выглядело. Я знал людей вроде него – обычно их можно увидеть в сумерках в темном переулке или последними посетителями пивной, которых сторонился даже бармен. Опыт научил меня, что лучше всего просто кивнуть таким людям и больше не обращать на них внимания, как я и решил поступить в этом случае, даже чуть улыбнулся ему, а потом повернулся, вышел на улицу и отправился своей дорогой.

Мне это показалось смутно тревожным, возможно странным, но вовсе не обеспокоило. Потому что я направлялся туда, где этот человек был бы совершенно на своем месте, и, возможно, он просто ошибся улицей, когда решил отдохнуть. Безусловно, красота Нового Орлеана заключалась в пестром разнообразии населявших его людей – бездельников и жуликов, попрошаек и лоточников. Мне они представлялись чем-то вроде капель вина в соусе, родинки на лице прекрасной женщины – теми мелочами, которые погружают тебя в мечты. Сонный обычно мир на миг раскрывает свои контрасты, свои странности и неожиданно обретает полноту жизни. На Фелисити-стрит я увидел господина в безупречно отглаженном атласном жилете, сверкавшем на солнце. Он шел, постукивая тростью, и на лбу его не было ни капельки пота, а наряд был безупречен. А позади него шла компания, в которой я сразу узнал местных – маляров, вышедших на обед в одежде, заляпанной красками всевозможных оттенков. Они смеялись так заливисто, что едва не роняли бутерброды, которые держали в руках.